Баловство. Сотня ровных коробок, отбитых за полтора месяца тяжбы, числилась теперь баловством — оттого, что генеральская неделя вышла, генерал вернулся к иным заботам, а печь как была Свешникова, так и осталась его, Хабарова, — по бумаге, а уголь, и люди, и огонь — Свешникова, и тот волен снять их на вал, когда вздумается. Бумага была верная. Под бумагой не стало огня.

Он постоял у мёртвого устья. Начатый и брошенный порядок ломался хуже неначатого: подготовленный задел лежал без очереди, люди разошлись, одна операция больше не подхватывала следующую, и в ведомости снова открывалась пустая графа. Это он знал лучше всех на дворе — и не пошёл ни искать Свешникова, ни слать за углём. Власть его была и тут по счёту, не по огню. Считать он умел. Калить — нет.

* * *

Письмо в комитет он всё-таки дописал в тот же вечер как служебную техническую записку: приложил отстрельный лист, ведомость по коробкам и просьбу о поверенной мере. Наутро зарегистрировал исходящий пакет в заводской экспедиции по линии военной приёмки; заверенную копию отдельно направил Загряжскому по инспекторской линии. Записка шла официально, по двум служебным каналам, и исчезнуть под одним вельяминовским сукном уже не могла. Он знал, отдавая её в окошко экспедиции, что письмо дойдёт. Только от письма своего не ждал теперь ни облегчения, ни той скупой радости, какой прежде дорожил. Бросил пакет — камень в воду, зная глубину наперёд: дойдёт до дна и ляжет. Всколыхнёт ли что — не ему уже было ведать.

День ноябрьский короток. Он вышел с почты в раннюю синь и пошёл к себе, в Заречье, через мост, и снег под ногою не лопался, как лопался месяц назад ледок, а садился мягко, без звука, и оттого шаги выходили чужие, неслышные. Заводский гул тянулся за ним через снег. Впереди, в слободе, теплились редкие огни, и тянуло дымом из труб — кислым, банным, домашним.

* * *

У Аграфены Тихоновны он стоял на квартире с лета и за эти месяцы выучил дом наизусть — не глазом, а тем чувством, каким мастер знает свой станок, не глядя. И, ещё не дойдя до крыльца, он понял: что-то стоит не так. В сенях не было огня. Из трубы над её половиной не шёл дым. В пору, когда хозяйка всегда уже гремела ухватом и попрекала его, что застудился — стояла глухая тишина, и тишина эта была тяжелее всякого шума.

Он вошёл. В горнице пахло нежилым холодом непротопленной печи. В красном углу перед образами теплилась одна лампадка, и в малом её свете он увидел Аграфену Тихоновну. Она сидела на лавке прямо, не сложив рук для отдыха, а пусто уронив их на колени, и комкала, не замечая, край фартука — мяла в кулаке и отпускала, и снова мяла. Перед ней на столе, на чистой столешнице, лежала серая четвертушка, развёрнутая.