— Аграфена Тихоновна, — окликнул он.

Она подняла лицо. Глаза были сухие, и от сухости их делалось страшнее, чем от слёз.

— Воротились, Сергей Петрович, — сказала она, и голос был её, тёплый, певучий, тульский, только из него вынули что-то, отчего он шёл теперь ровно, без подъёма и спада, как идёт вода подо льдом. — А я вот сижу. Прости, не топлено. Не собралась нынче.

— Что, — сказал он, не спрашивая. Он уже знал.

— Митрофанушку моего убили, — сказала она тем же тёплым, негромким голосом, каким говорила прежде про дороговизну, про то, что кринка с лета вздорожала на копейку, про погоду. — Вон, земляк отписал, Лукьян, Дарьин сын; с им в одной роте был, теперь в лазарете отлёживается, рука у него перебита. Раньше казённой бумаги поспел. Казённая, бают, после придёт, в списках, да когда ещё их пропечатают, те списки… А Лукьян сам видал, своею рукой писал, покуда здоровая.

Она положила ладонь на четвертушку, не подняв её, только погладив — как по голове.

— Винтовку-то у него отняли, у Митрофана, — сказала она, и впервые голос её дрогнул — не на горе своём, а на этом, несуразном. — Помнишь, летось писал, дали наконец, радовался: на двоих, мол, одна была, ждали, покуда у соседа убьют да отдадут, а тут своя. Отняли. Свели их, какие помоложе, в особую команду — как же её Лукьян-то зовёт… которые с одними гранатами на немца ходят, без ружья. Дали по десятку гранат. Там его и…

Хабаров стоял и не садился. В нём, против воли, пошёл счёт. Команда бомбометателей. Приказ, что он читал стоя, не сняв пальто, недели две тому. Десяток жестянок в руку. Три — пять секунд от накола до разрыва. Сентябрьская проба: из тридцати одиннадцать легли годной воронкой, тринадцать рвануло до срока, шесть не дали огня. Едва больше трети годилась; тринадцать из тридцати — почти через одного — рванули раньше срока. Счёт сходился сам собой, страшной своей стройностью, и подводил к одному числу, которого не было и не могло быть.

— От чего, — выговорил он. — От чего убили. Сказано там?

— А кто ж его разберёт, родимый, — сказала Аграфена так просто, что у него внутри оборвалось. — Война. Лукьян пишет: рвануло у них там, у иных прямо в руках те жестянки лопались, своих же побило да пожгло, не одного Митрофанушку. А его — то ли своя подвела, то ли немец достал; в дыму, говорит, не разобрать было. Убили — и убили. Прибрал господь.

Она не знала, что Хабаров читал рекламацию с лиловым штемпелем, что на коробах стояла его мета, а жесть гнули в полуверсте отсюда, под рогожей у дальних ворот. Сидела и гладила серый листок. Он один в этой горнице знал адрес — и не мог его доказать.