Хабаров это знал и сам, но из стариковых уст оно легло твёрже. Один Никифоров глаз за неделю не размножить. Но мера на огонь, какой прежде на заводе не водилось, теперь лежала на бумаге — записанная, видная, передаваемая по доске, а не по наитию. Дар оставался даром. Счёт можно было раздать.

Под вечер, складывая восемьдесят три принятые коробки в ящик, он поймал себя на том, что считает их будущими ружьями. Для них уже отложили восемьдесят три заранее проверенных затвора из одной принятой партии: восемьдесят три ружья из сотни вместо двадцати восьми. Серая четвертушка всё лежала в кармане с субботы, и слова из неё стояли перед глазами: на третьего человека ружья не достаёт, стоят безоружные, ждут… Этой сотней третьего человека не вооружишь — капля. Но капля была первой, за которой шли другие, и теперь он знал, из какого конца они потекут.

* * *

Отстрел назначили на другое утро, на заводском стрельбище, и Хабаров обставил его так, чтоб не подкопались.

Восемьдесят три принятые коробки свели с восемьюдесятью тремя заранее проверенными затворами, вслепую, не подбирая своё к своему: брали из ящиков не глядя, и всё садилось без напильника, как и должно ходить взаимозаменяемой части. Все сели. Прочие узлы брали из одного принятого задела, чтобы опыт не подменялся другой разницей. Перед ревизором ГАУ, недели три назад, он сводил десять штук вручную, на столе, и теми десятью доказывал, что замок ходит к замку. Нынче за него говорила вся партия. Для огневой пробы из неё и из равной контрольной партии валового приёма отобрали по десять винтовок. Стреляли вперемежку, по сто патронов на партию, без послаблений.

Утро было серое, низкое, с реки тянуло сыростью, и первые залпы легли в этой сырости глухо. Спиридон Палыч, рябой приёмщик, сел с краю стола отмечать задержки и поначалу с привычной неторопливостью ставил отметки против каждой осечки и каждого тугого хода.

Зыковская десятка дала две задержки на сотню выстрелов, и обе по патрону — по осечке капсюля, не по затвору. Затворы шли чисто: подача, запирание, выброс — раз за разом одинаково, без задевания, так что стрелки приноровились и пошли беглым, и беглый их не сбивал. Валовая дала под двадцать. Был там и тугой ход, и недозакрытие, было и так, что стрелок налегал на рукоять обеими руками, чтобы дослать; и то самое было, от чего у Хабарова до сих пор сводило под ложечкой при одном звуке, — замок, поймавший гильзу не так, с тем коротким мёртвым щелчком, какой он впервые услышал в Галиции, у захлебнувшегося «максима». Тогда щелчок этот стоил людям жизни. Здесь он стоил галки в листе, но Хабаров всякий раз слышал за ним тот давний ужас.