Начал он с того, что едва не испортил всё разом.

По первой жадности заложил в горн полную садку — десяток разом, ради скорости, чтоб к вечеру управиться с сотней. Никифор глянул на это молча, но головой повёл, и Хабаров не послушал. Десяток взял цвет неровно: что с краю — перегрелось, что в середине — недобрало, жар по большой садке гулял, как ему вздумается. После охлаждения коробки пошли под меру — четыре гнезда из десяти увело крепко, за вилку. Хуже валового.

Он стоял над четырьмя бракованными коробками и чувствовал, как горячо краснеют уши. Ошибка была не стали — его. Жар держать по времени можно, пока садка мала и прогревается насквозь ровно; набьёшь горн до отказа ради скорости — и заданный режим разойдётся с тем, что на самом деле творится в железе.

— Велишь дальше так-то садить? — спросил Никифор, не подняв глаз от горна. Без насмешки спросил, ровно, но Хабаров расслышал в ровности этой всё, что старик мог бы сказать и не сказал.

— Не велю. По малой. Штуки по три, по четыре, чтоб насквозь брало.

— То-то. — Никифор пошевелил уголья. — Огонь спеху не любит. Сам же видел, огонь счёт любит, коли счёт не дурак.

Дальше калили по малой, и дело пошло. Не быстро — садка, проба, запись; садка, проба, запись, — но пошло верно. Никифор брал цвет глазом, как брал всегда, и почти всегда был прав; а рядом с его глазом шли часы, и от первого вишнёвого до клещей Хабаров считал секунды вслух, негромко, и держал выдержку одинаковой для всякой садки. К маслу несли одним ходом, погружали одинаково и следили, чтобы ванна не перегревалась; отпуск после закалки вели одним сроком. Где старик говорил «пора» чуть раньше, часы его придерживали; где стрелка торопила, старик качал головой, и слушались старика. Спорить им было не о чем. Они мерили одно, только с двух концов: один — даром, что за полвека не передашь, другой — числом, которому можно выучить и молодого.

Так шло час за часом, и уже к полудню Хабаров поймал, что распоряжаться почти нечем: однажды заведённый порядок держал садку сам, без его окрика. За стеной валовой гул гнал ту же тысячу в день, а контрольная сотня показывала: строгая мера уронит её до трёхсот; здесь, у одного горна, сотня шла медленно, садка за садкой, и в этой медленности толку выходило больше, чем во всём дневном грохоте. Спина к третьему часу занемела, рубаха под мундиром взмокла от жара, пальцы, что весь день заводили меру в гнездо, к вечеру плохо разгибались. Он почти не замечал. Считать ему было не в тягость.

Молчун вёл доску. Он расчертил её надвое: слева старый поток, тот, что шёл валом, какую сталь пошлёт ведомство; справа — зыковская, проведённая по часам. И к вечеру столбики говорили сами за себя, без слов, как любил говорить молчун.