Потому что прочие девятнадцать подвели каждая по-своему. Тринадцать рвануло раньше срока. На «два». На «полтора». У одного запал хлопнул чуть не в руке у метальщика. Солдатик, пожилой, из выздоравливающих, шарахнулся, выронил, упал. Внизу глухо ударило. Он встал, отряхнул колени и долго потом крестился и тряс кистью, хотя кисть была цела. Эти были хуже отказа: такая рвёт своего. А шесть не рвануло вовсе. Лежали в овраге, дымили запалом или молчали, и идти к ним проверять было нельзя — иная отлёживается и бьёт того, кто наклонится. Эти были просто хуже. Дрянь, что не убьёт врага и убьёт дурака.

Одну из несработавших, когда отлежалась, осмотрели за бугром, осторожно. Запальная трубка была из того же подрядного потока, что и прочие части, — а горела не так. В одной трубке состав сидел плотно, в другой с пустотой, с раковиной, и оттого одна тлела свой срок, а другая прогорала рывком или глохла на полпути. Дело было не в одной жести. Хабаров перебрал в уме весь путь снаряжённой гранаты — корпус, спайку, горловину, запал, накол — и на разных дворах каждое звено гнали наспех, не глядя, и каждое било вразнобой. Винтовка сносила небрежность в одном узле, если прочие держали. Граната не сносила ни в одном: довольно было одной раковины в трубке, чтобы годный во всём прочем стакан рванул метальщику в кулаке.

Хабаров стоял над листом в три столбца галок — одиннадцать, тринадцать, шесть — и над оврагом, где все тридцать легли в одну изрытую землю, и в голове укладывалось ровно, страшно ровно. Из тридцати годной оказалась едва больше треть — почти та же доля, что выходила в июле у валовой винтовки, покуда он не взял сталь под единый режим. Только винтовку, что давала осечку, солдат бранил и заряжал снова. Граната осечки не прощала. Граната, рванувшая на «полтора», осечки не давала второй раз — ни себе, ни тому, кто её держал.

— Считать их поштучно, как винтовки, нельзя, — сказал он унтеру, что вёл метальщиков. — Которую проверил — той уже нет. А за которую не проверял — не поручусь. На фронт так нельзя. Это не гранаты. Это смерть метальщику.

Унтер поглядел на изрытый воронками овраг, потом на Хабарова — с недоверием человека, слишком многое проверявшего под огнём.

— Так ведь и в овраге которые рвут, ваше благородие, — сказал он осторожно. — Рвут же. А на двадцать шагов ту, что рвёт раньше, тоже добросишь, ежели сноровка. Там, под немцем, и такой рады. Там нынче с пустыми руками сидят.

Хабаров промолчал. Ловушка была в том, что унтер был прав — как был прав Свешников у своей печи, как в свой час был прав даже Вельяминов. Унтер видел солдата с пустыми руками в окопе. Хабаров видел того же солдата с гранатой, что рванёт ему в пальцах. И обе беды были настоящие, и одна стояла поперёк другой.