К вечеру он сидел в инструментальной над листом — тем же ровным почерком, что писал заявку на седьмую плавку, писал теперь докладную: гранату нельзя принимать поштучно, как винтовочную коробку под калибр, — испытанная граната уже не граната, а воронка. Принимать можно двор и партию: брать пробу с каждой партии, рвать её всю и по тому, сколько рвануло не в срок, судить всю партию, а после править не штуку, а источник — запал, спайку, заряд под единую меру, прежде чем штамповать сотнями. Потому что негодная граната бьёт своего. Писал и видел наперёд, как лист этот ляжет на стол.

Вельяминов прочёл его на третий день и пригласил Хабарова к себе.

Полковник был, по обыкновению, безупречен. Бумаги на столе лежали ровно, край к краю, и пока он говорил, он подравнивал их кончиками пальцев, хотя ровнять было нечего.

— Я прочёл, подпоручик. И скажу вам два слова, два всего. — Он повёл пальцем по верхнему листу. — Первое — про сталь. Вы изволили на той неделе забраковать целую плавку. Седьмую. А на той плавке, подпоручик, стоит чьё клеймо? Ваше. Сталь принята по форме, по весовой книге, под вашей же метой. И вы её — в брак. Стало быть, либо вы дурно принимали, либо дурно браковали, третьего тут нет. И в обоих случаях выходит, что мете вашей грош цена, коли вы сами ей не верите. Вы своё клеймо порочите, подпоручик. Своею же рукой.

Он переложил лист, поверх лёг другой.

— Второе — про гранаты. Фронт нынче в гранатах сидит по горло, голодом сидит. Три с половиной миллиона в месяц просят, дай бог шестьсот тысяч дают. Закупаем у француза, у англичанина, втридорога. И тут является приёмщик и желает половину тульской поставки — в брак. По годности. — Вельяминов поднял на него блёклые глаза, и в них не было ни злобы, ни торжества, одна ровная, гладкая уверенность человека, у которого за спиной регламент. — Вы понимаете, что вы предлагаете, подпоручик? Вы предлагаете в гранатный голод оставить фронт без половины гранат. Вашею годностью. Я этого под своею рукою не пропущу и наверх не пущу. И поостерёгся бы на вашем месте такое подписывать. Раз уже подписали — про сталь. Видите, чем оборачивается.

Хабаров вышел от полковника в сумерки. Двор был пуст, под ногами хрустел первый ледок по закраинам луж, а за рекой светились окна ночной смены. По дворам в эту самую минуту штамповали жесть, не глядя, сотни в день, и подводы Кузьмы Саввича свозили её к платформам, и казна платила за каждую штуку, годную и негодную поровну, а барыш с обеих шёл в один карман. И его собственная мета, на которой полтора месяца держался весь опытный порядок, теперь доказывала лишь происхождение стали. Она не удерживала подводы, топливо и печную очередь; на гранатной жести и вовсе не могла поручиться за скрытый запал. Всякий раз, как он подымал её, чтобы забраковать негодное, бумага отвечала прежним: сам принял, сам и порочишь.