Только когда они смежили веки, Василиса позволила себе опуститься в кресло. Анисья заварила ей чай.

— Вот видишь, я же говорила, — она скорбно поджала губы. — Ничего не забывает Кощей. И ничегошеньки от него не скроешь.

— Да я уж поняла… — разговаривать Василисе не хотелось.

Она вскинулась, когда к ним на женскую половину снова заявились мары, — испугалась, что те опять пришли за провинившимися. Но никого защищать не понадобилось. Те начали собирать и выносить вещи из покоев Алатаны.

— Переселяют её, вишь! — нахмурившись, вздохнула Анисья. — Родила князю сына, теперь, стало быть, княгиней будет. А к высокому статусу новые покои положены. Ох, чую, что-то изменится… Раньше-то мы все тут в одинаковых правах были, а что теперь?..

— Надеюсь, что ты права, — Василиса помассировала виски. — Я, признаться, подумала о худшем.

— Что же может быть хуже? — Анисья нервно потеребила кончик рыжей косы.

— Ну… что, например, Алатана умерла в родах, и поэтому её вещи собирают. А вдруг Кощеевы знахарки пожертвовали её жизнью, чтобы спасти ребёнка? С них ведь станется.

— Ох… да, пожалуй.

Анисья некоторое время помолчала, пожевала губу и потом вдруг ляпнула невпопад:

— А гребешок-то ты мне обещанный когда дашь?

Вот же неугомонная! Тут такие дела творятся, а ей, понимаешь, волшебный гребень подавай, косы чесать.

— Сейчас принесу.

Василиса пошла в комнату Марьяны, остановилась у постели, поправила одеяло, прогнала с подушки змеек-кощеек, прислушалась к дыханию — подруга вздрагивала и всхлипывала во сне, щёки горели лихорадочным румянцем. Кажется, у неё начинался жар.

Кукла, ставшая причиной раздора, валялась на полу. Василиса подняла её и усадила в изголовье кровати. Эх, вот ведь как можно вляпаться — из-за одного неосторожного слова…

Конечно, она и раньше понимала, что им тут не в игры играть предстоит. Но сейчас впервые задумалась: а по зубам ли им этот пирожок? Не оказался ли он железным хлебом из сказки? Не откусили ли они больше, чем могут проглотить? Но чего уж там, теперь поздно плакать. Да и выбора особо не было… Вернее, был, но ещё до того, как Василиса вышла в поле ветер закликать. И сердце опять сжалось от боли и горечи: это ведь всё из-за неё случилось.

Она тряхнула головой, прогоняя непрошеные мысли, подхватила гребень и быстрым шагом вернулась к Анисье:

— Вот, держи!

— Ой, спасибо! Удружила так удружила, — та вскочила, прижав подарок к груди. — Ты это… звиняй, но я — к зеркалу. Аж руки зудят, как хочется причесаться. Но ты зови, ежели понадоблюсь, ладушки?

Конечно, в этот вечер Василиса её звать не стала. Сама приготовила зелье от жара, сама напоила болезных и сама же выслушала вернувшуюся Маруську.