— Вообще-то был, — поджала губы Василиса. — Я могла бы не отнекиваться и отправиться вслед за Марьяной в острог. Но я испугалась. Даже не столько самой смерти, сколько мучений перед нею. Потому что мне никто не позволил бы умереть быстро… В итоге же я сама обрекла себя на участь, которая, возможно, была даже хуже смерти. И я до сих пор не знаю, правильно ли поступила.

— Так этого никто никогда не знает, мам, — Лис пожал худыми плечами. — Мы можем только гадать, «ах, что было бы, если бы…»

— Зато у меня есть ты, — Василиса, улыбнувшись, потянулась погладить его по длинным непослушным волосам, но Лис, недовольно скривившись, вывернулся из-под её руки.

— Мам, ну что ты? Я уже не маленький!

Радосвет, не удержавшись, прыснул в кулак и получил в награду уничтожающий взгляд Кощеева сына и рык:

— Нечего тут хихикать!

А Радосвет просто вспомнил свою мать — царицу Голубу. И как он сам точно так же уворачивался от руки, тянущейся его приласкать. Она тогда сказала: все мальчишки одинаковы. И, похоже, не ошиблась… Но только в этом! В остальном же — как ни крути — волчата и лисята были очень разными, им никогда не подружиться меж собой. Поэтому царевич, выпятив нижнюю губу, вернул Лису его презрительный взгляд и показал кулак. А что? Пусть знает наших!

Наверное, это могло бы закончиться ссорой, но Василиса снова заговорила, и Радосвет весь обратился в слух, стараясь не пропустить ни слова.

— Вряд ли навий князь поверил в мою ложь — всё-таки он далеко не дурак, — и всё же решил сохранить мне жизнь. До поры. Так я оказалась в этой башне — на месте несчастной Елицы. Он запретил мне видеться с другими жёнами — да и вообще с людьми. Все мои прислужницы с тех пор были немы, как рыбы, из развлечений мне были дозволены книги и музыка, а единственным собеседником стал сам Кощей. Но всё же я нашла способ достучаться до внешнего мира — с помощью Маруськи. Хотя правильнее будет сказать, что это внешний мир достучался до меня — способ придумала Анисья. Однажды вечером я получила из рук злыдницы записку. В ней было сказано: как прочтёшь — сожги. Но я не смогла — рука не поднялась, — сохранила и то письмо, и все последующие. Вот, взгляните…

Она подошла к стене и выдвинула камень, за которым обнаружился глубокий тайник, откуда Василиса достала резную деревянную шкатулку, сдула с неё пыль, обтёрла рукавом и положила Радосвету на колени. Царевич подумал, что, должно быть, эта шкатулка — самая ценная вещь, которую ему когда-либо доводилось держать в руках. Не по стоимости — злата за такой ящичек много бы не дали даже в самый удачный базарный день. Нет, у шкатулки была другая ценность, которую златом не измеришь, мехами не выразишь. Потому что дружеское тепло в самые чёрные дни, надежду и память не купишь ни за какие деньги. Хранить эти письма было очень опасно: Кощей такого ни за что бы не простил. Но Радосвет понимал, почему Василиса поступила так неосмотрительно. Наверное, на её месте он сделал бы так же…