— Ишь, нежный какой… — тихонько фыркнул Лис.

Радосвет хотел было поспорить — много этот Кощеевич понимает в делах чести дивьего народа? — но встретился глазами с Василисой и не стал. Вместо этого развернул следующую записку.

Василиса!

Что это ты удумала! Не пишешь и не пишешь! Не смей забывать нас, твоих дорогих подруг. Да, хоть мы и не виделись с тобой никогда, я за тебя всей душой радею. А уж Анисья как переживает, ты бы только знала! С лица сбледнула, извелася вся. Не молчи, прошу, черкни пару строк.

Маруська говорит, ты исхудала, как тростиночка. Ты не забывай кушать, пожалуйста. Хочешь, будем кажный вечер выходить с Анисьей на стену и тебе ручкой махать? Пиши, целуем!

Следующие несколько записок Радосвет пролистал очень быстро: все они были об одном и том же. Настасья с Анисьей упрекали Василису, что та не отвечает, волновались, журили её мягко. Он уже хотел было спросить, почему пленница перестала им писать, но ответ сам собой нашёлся в следующем письме:

Васёна!

Ты уж прости, но мы отправили Маруську последить за тобой, и теперь нам всё известно! Грех это великий — голодом себя до смерти морить! Не вздумай, слышишь!

Анисья сказала, ежели ты снова есть не начнёшь, она пойдёт к самому Кощею и повинится, что справлялась о тебе и прознала этакое. Её, конечно, накажут. Но ради тебя она готова на всё — только живи!

— Это правда? — упавшим голосом спросил Лис. — Ты в самом деле хотела умереть?

Василиса не ответила, лишь кивнула на бумаги, мол, читай дальше.

Кощеев сын сжал кулаки. Одной судьбе было известно, что было у него на уме, но Радосвет готов был об заклад биться — ничего хорошего. Царевич хотел найти слова утешения — не для Лиса, а для Василисы, разумеется, — но не смог, поэтому продолжил читать дальше. Тем более, что на последнюю записку пленница, кажется, соизволила ответить.

Василисушка, богом клянусь тебе, не мы это! Я молчала, и Анисья клянётся, что тоже рта не раскрывала. Может, Кощей сам всё понял? У него ж тоже глаза есть, чай не слепой! А Маруська говорит, что ты уже с постели едва вставала. Анисья велела передать, что дурочка ты. Уж прости — не хотела я того писать, но она настояла. Говорит, мол, счастья своего не понимаешь. Ты ж почти бессмертная теперь, как навьи и дивьи люди! Ух, я даже завидую тебе: мне-то Кощей яблока молодильного не дарил… А то, что он насильно тебя его скушать заставил, — так и правильно сделал. И вообще чего ты ожидала? А то ты Кощея не знаешь!

Но взгляни на это с другой стороны: он хоть и злодей, а всё же не позволил тебе самоубийственный грех совершить и дитя ещё не рождённое погубить. Может, не так уж и плох наш муженёк, а? Не противься, хорошая. Уж такова наша бабья доля — терпеть да не прекословить. Ты давай поплачь — и полегчает. Со слезами всё горюшко выйдет.