— Кто бы мог подумать? — Я покачал головой, а затем поморщился от прострелившей затылок острой боли.

— Мы не знаем, случайно это произошло или нет, — Лёва пожал плечами. — Яковлев взял твоё дело под личный контроль. Но вы же знаете Эдуарда Николаевича…

Эдуард Николаевич — это Яковлев. Генерал-майор КГБ, начальник нашего института. В «Ветви Бета» он стал Генеральным секретарем после Брежнева. Человеком, который круто изменил историю в параллельной реальности. Сейчас он просто мой начальник, который еще ничего не знает о своем возможном будущем.

— Ох! — схватился за голову Лёва. — Я же за врачом должен бежать! Сообщить, что ты из комы вышел…

— Слушай, а ты как вообще здесь очутился?

— Давай потом — я тебе всё расскажу! — И он умчался куда-то из палаты.

Одиночество длилось недолго. Минут через пять в коридоре послышались торопливые шаги и приглушенные голоса. Дверь распахнулась, и в палату вошел мужчина в белом халате. На вид ему было лет пятьдесят, взгляд цепкий и профессиональный. Сдаётся мне, что это врач наш, конторский. И больничка, скорее всего, ведомственная. Следом за врачом засеменила медсестра с медицинской тележкой.

— Как давно очнулись, Родион Константинович? — участливо спросил меня врач, присаживаясь рядом на стул.

— Только что, Иван Петрович, — встрепенулся вернувшийся следом за ними Лёва. — Только что! Жаловался на головную боль…

Взгляд врача скользнул по моим забинтованным рукам, задержался на лице, оценивая цвет кожи и реакцию зрачков на свет. А затем Иван Петрович взял в руки мою медицинскую карту.

— Здравия желаю, товарищ майор! — произнес он сухо, без особой приветливости. — Я дежурный врач. Фамилия моя — Сорокин. Зовут — Иван Петрович. Будем знакомы. Как себя чувствуем?

— Как после грузовика, — попытался пошутить я, но голос снова предательски дрогнул. — Голова гудит.

— Это нормально, — Сорокин кивнул, доставая из кармана халата небольшой фонарик. — Черепно-мозговая травма у вас. Сотрясение, ушиб мягких тканей. Вам повезло, что кости черепа целы. Сейчас проверим рефлексы…

Он подошел вплотную. От него пахло дешевым табаком и спиртом. Фонарик больно ударил в глаза, заставив меня зажмуриться.

— Свет не раздражает? — спросил врач, посветив сначала в правый глаз, потом в левый.

— Терпимо.

— Хорошо. — Он убрал фонарик и приступил к дальнейшему осмотру.

В палате повисла тишина, нарушаемая лишь моим дыханием и скрипом пружин кровати, когда врач наклонялся. Лёва стоял у стены, вцепившись руками в спинку стула, и смотрел на меня с таким напряжением, будто от вердикта врача зависела его собственная жизнь.