— А теперь — отдых! — Тоном, не терпящим возражений, произнёс Сорокин.
— Так точно, товарищ доктор! — ответил я, шуточно накрыв одной рукой макушку и поднеся к виску загипсованную ладонь. — Постараюсь хорошенько отдохнуть.
— Ну и славно. — Сорокин выпрямился. — Сейчас Марина — наша медсестра и сделает вам укол. Успокаивающее и витамины. Будете спать до самого утра.
— Есть, спать до самого утра!
— А вы, молодой человек, не задерживайтесь! Дайте вашему начальнику прийти в себя. — Врач кивнул Лёве и вышел из палаты.
Медсестра тут же засуетилась, протирая мне руку спиртом. Укол был болезненным, но я даже не поморщился. Слишком много всего случилось за эти часы, чтобы обращать внимание на какую-то незначительную боль. Иглы от «штепселя» были куда больнее.
Когда дверь за медсестрой закрылась, я снова остался наедине с Лёвой. Он выдохнул, словно до этого забыл дышать, и подошел к кровати.
— Ну что? — спросил я тихо. — Как вообще дела?
— Всё хорошо, Родь, — улыбнулся он, и эта улыбка была искренней. — И на службе и вообще… Мы за тебя так все переживали… И Яковлев тоже…
— Ты это… Лёв… — сказал я, чувствуя, как лекарство начинает размывать сознание. — Меня сейчас сморит… Ты иди уже — позже поговорим…
— Конечно-конечно, — засуетился Дынников.
Я закрыл глаза. Тяжелая волна сна накатывала откуда-то снизу, поднимаясь к голове. Границы палаты начали расплываться. Я даже не заметил, как Лёва ушёл.
«Владимир , — голос Ланы прозвучал тихо, словно издалека.— Я провела полное сканирование вашего мозга и нейронных связей. Угрозы не выявлено. Со всеми повреждениями я в состоянии справиться».
«Хорошо, Лана, — мысленно ответил я, уже проваливаясь в темноту. — Отдыхаем…»
«Принято. Перехожу в режим энергосбережения».
Сознание отключилось. На этот раз без сновидений, без боли, я просто ухнул в глубокую, спасительную черноту.
Глава 2
Утро наступило незаметно. Сон не принес существенного облегчения, которого я так ждал. Вместо черной, спасительной пустоты, в которую я «ухнул» накануне, сознание всплывало из неведомых глубин медленно и вязко, будто через толщу густого меда.
Сначала вернулись звуки. Тихое, ритмичное гудение где-то за стеной. Потом запахи — тот самый неповторимый коктейль из хлорки, старой штукатурки и чего-то кислого, больничного, который уже успел стать для меня символом этого времени. И только потом пришла боль.
Она не навалилась сразу всей тяжестью, а проступала постепенно, неравномерно проявляясь в разных частях тела, как проступает изображение на фотобумаге при её проявке. Затылок пульсировал тупым, ноющим ритмом. Ребра ныли при каждом вдохе, напоминая о трещинах. Левая рука, закованная в гипс, казалась чужой и тяжелой, словно сделанной из свинца.