Тело Гримарра против её тела, казалось, расслабилось разом, и он издал низкий, хриплый смех ей в шею.
— Ах, — сказал он. — Ты думаешь, я до сих пор желаю этого, а этого ты дать мне не можешь.
Это был возмутительно краткий итог самых мрачных мыслей Джул, и когда она не ответила, Гримарр снова рассмеялся, теплый, разгоряченный и голодный на её коже.
— Тогда я покажу тебе, чего я на самом деле желаю, — сказал он. — Встань на колени, женщина.
Жар внезапно ожил, разливаясь по всей коже Джул, она моргнула, глядя на тень его лица, и глубоко вдохнула.
— Почему, — прошептала она, слабый протест, который он прервал теплым, восхитительным прикосновением своих губ к её губам.
— Потому что я желаю этого, — пробормотал он напротив её рта. — Пожалуйста, женщина.
Это не должно было ощущаться так, как яростный неистовый голод, кружащийся в воздухе вокруг них, как этот проклятый орк, говорящий «пожалуйста», был высшим достигнутым блаженством. Но это было так, возможно, в этот миг, и, возможно, Джул жаждала его с тех пор, как впервые увидела одурманенные глаза Эфтерара, и только больше и больше с каждым мгновением…
Поэтому она тяжело опустилась на колени перед ним и обнаружила с шокирующим трепетом удовольствия, что его член уже снаружи, уже твердый. И уже — её вздох прервался сдавленным стоном — ища и находя её голодные губы, и втыкаясь медленно и гладко между ними. Затапливая её рот своей скользкой, набухшей, сочащейся жарой, погружаясь всё глубже и глубже, пока не прижался своим твердым и огромным членов в ее горло.
— Это, — промурлыкал Гримарр, когда он вращал бёдрами, давая Джул первый полный импульс своей восхитительной сладости, — то, чего я жажду. Это то, о чем я думал, был ли у меня орк на коленях или моя собственная рука на моем члене.
Джул могла только сосать сильнее, продолжая вытягивать это сладкое семя, эти сладострастные слова, а он издал тяжелый, гортанный стон, его рука скользила тепло и широко по её голове.
— Я не виню моих братьев, которые заботятся только об орках, — выдохнул он. — Но я всегда желал рта и прикосновения прекрасной женщины, такой как ты. Я желаю наполнить тебя своим семенем настолько, чтобы ты никогда не высохла.
Боги, почему это звучало так хорошо, на вкус так хорошо, а его рычание было ровным, нарастающим, захватывающим.
— Я желал наполнить тебя своим сыном, — простонал он. — Я желал зажечь твое пустое чрево новой жизнью. И теперь, когда я сделал это, я жажду наблюдать, как ты округляешься, расцветаешь и цветешь, пока мой сын не вырвется наружу. Я жажду делать это снова и снова, одна только мысль об этом — это радость, не имеющая сравнения, женщина, ах…