— Что?

— Телеангиэктазии. Расширенные капилляры на коже лица, шеи, груди. Классический признак алкогольного поражения печени. Ты же сам сказал — алкогольная энцефалопатия. Цирроз. Терминальная стадия. При такой картине кожа должна быть покрыта этими звёздочками, как небо — созвездиями. Где они?

Грач наклонился ближе. Вгляделся в лицо Настасьи Андреевны. В её шею. В то, что было видно над краем больничной рубашки.

Его лоб покрылся испариной. Я видел, как капельки пота выступают у корней волос, как блестят на висках.

— Их… нет, — признал он наконец. Голос был хриплым и надломленным, словно он выдавливал слова сквозь сжатое горло.

— А печёночные ладони? Пальмарная эритема? Красные ладони с желтоватым оттенком — ещё один классический признак цирроза? Посмотри.

Он взял руку пациентки сам уже без моего напоминания и перевернул её ладонью вверх. Ладонь была бледной. Почти белой. С лёгким восковым отливом, который я видел раньше.

— Нет, — сказал Грач. Голос был едва слышен.

— Нет. Потому что это не цирроз. И не алкоголизм. А кое-что совсем, совсем другое.

Я отодвинул одеяло с её шеи. Осторожно, не торопясь. Обнажил горло, ключицы, верхнюю часть груди.

И там, чуть ниже кадыка, на передней поверхности шеи, белел шрам.

Старый. Побелевший от времени. Почти незаметный на фоне отёчной, серовато-жёлтой кожи. Тонкая горизонтальная линия, похожая на след от ожерелья или цепочки. Только это был не след от украшения.

— Видишь?

Грач уставился на шрам. В его глазах что-то мелькнуло. Непонимание — ещё нет. Но предчувствие понимания. Тень догадки. Первый проблеск осознания того, что он совершил чудовищную ошибку.

— Тиреоидэктомия, — сказал я. — Удаление щитовидной железы. Судя по виду шрама и технике наложения швов — операция была сделана лет двадцать назад, может, двадцать пять. Тогда ещё не было лапароскопических методов, резали по старинке, открытым доступом. Отсюда такой заметный рубец.

Я сделал паузу. Дал ему время переварить информацию.

— Она жила на заместительной гормональной терапии, Денис. L-тироксин, каждое утро, натощак, за полчаса до еды. Одна маленькая таблетка, которая заменяла ей работу целого органа. Она принимала её всю жизнь. Двадцать лет. Каждый божий день.

Я посмотрел ему в глаза.

— А когда оказалась на улице, когда потеряла дом, работу, документы, деньги — когда жизнь рухнула и от неё остались только осколки — она перестала принимать лекарства. Не потому что хотела умереть. Просто… просто стало не до того. Просто не было денег на аптеку. И не было сил дойти до врача. Просто так случилось.