Семён открыл рот, чтобы возразить, но не нашёл слов. В логике Тарасова была своя правда, грубая и простая, как кувалда.

У другого окна стояла Зиновьева. Спина прямая, подбородок поднят, поза идеальная, как на дворцовом приёме. Но Семён заметил, как её пальцы машинально теребят пуговицу халата. Туда-сюда, туда-сюда. Нервный жест, который она сама, наверное, не замечала.

— Я чуть не опозорилась, — сказала она вдруг, ни к кому конкретно не обращаясь. Голос был ровным, но в нём слышалась горечь. — Теоретик в полевых условиях. Чуть не вывернуло прямо на пациента. Какой из меня врач после этого?

— Нормальный, — буркнул Коровин из кресла в углу. Старик полулежал там, прикрыв глаза, и все думали, что он дремлет. Оказалось, слушал. — Блевать от крови не стыдно. Стыдно сбежать. А ты не сбежала.

— Это слабое утешение.

— Другого не держим.

Коровин приоткрыл один глаз и обвёл взглядом собравшихся.

— Если мест два, а мне сдаётся, что два, то это Сенька и Леночка. Парень вчера бабку эту спас, а девка… девка бога за бороду ухватила. Такое не каждый день увидишь.

Все повернулись к углу, где сидела Ордынская.

Она забилась туда, как испуганный зверёк, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Маленькая, худенькая, она казалась ещё меньше в этом огромном пустом холле. Её плечи мелко дрожали.

Зиновьева отошла от окна и подошла к ней. Остановилась в двух шагах, глядя сверху вниз.

— Чего трясёшься? — голос был холодным, но в нём слышалось что-то похожее на интерес. — Ты же вчера звездой была. Сердце человеку запустила голыми руками. Или что там у тебя было, руками вообще?

Ордынская подняла голову. Её лицо было заплаканным, глаза красные и опухшие.

— Я не знаю, — прошептала она. — Я не знаю, как это вышло. Оно само… Я просто хотела помочь, и оно… оно вырвалось.

— Вырвалось?

— Пожалуйста! — Ордынская вдруг схватила Зиновьеву за руку. Та отшатнулась от неожиданности, но девушка держала крепко. — Пожалуйста, не говорите Разумовскому! А я не знаю как этим управлять! Он решит, что я монстр! Он… он меня выгонит!

— Отпусти.

— Обещайте!

— Я сказала, отпусти.

Зиновьева вырвала руку. Её лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то странное. Не страх. Скорее… понимание?

— Разумовский не дурак, — сказала она наконец. — Он видел то же, что и все. И если он решит, что ты монстр, значит, так оно и есть. А если нет…

Она не договорила.

Двери аудитории распахнулись.

В холл вошёл Илья Разумовский.

Его шаги гулко отдавались от стен, как удары метронома. Он шёл неторопливо, уверенно, и от этой уверенности у Семёна свело желудок. Так ходят люди, которые уже всё решили. Которые знают, что скажут, и знают, как это изменит чужие жизни.