Пальцы левой руки, безымянный и средний, торчали под неестественным углом. Фаланги вывернуты, суставы вздулись багровыми шишками, кожа вокруг приобрела нездоровый синюшный оттенок.

Глеб Тарасов стоял перед ней, натягивая латексные перчатки. Никаких эмоций на широком лице. Ноль сочувствия в холодных серых глазах. Просто работа. Просто очередная задача, которую нужно выполнить.

Тарасов был из тех лекарей, которые относятся к пациентам как к биологическим механизмам. Сломалось — починим. Болит — обезболим. Умирает — попробуем оживить, а не получится, значит, не судьба. Такой подход имел свои преимущества: никакого выгорания, никаких бессонных ночей от угрызений совести, никакой эмоциональной привязанности к результату.

И свои недостатки тоже.

— Больно не будет, — сказал Тарасов ровным, почти скучающим голосом. — Анестезия сейчас вас возьмет. Подождем и вправим, пока отёк не разросся. Потерпите. Когда услышите щелчок, значит, кость встала на место. Главное, не дёргайтесь. Дёрнетесь — придётся начинать заново, а это риск, что будет больнее.

Инга подняла на него заплаканные глаза. В них плескался ужас.

— Я… я не могу…

— Можете. Все могут. Ничего страшного.

Семён Величко стоял рядом. Его лицо выражало то, чего не было у Тарасова, сочувствие, желание помочь, почти физическую боль от чужих страданий. Эмпат до мозга костей. Такие лекари выгорают быстро, но пока горят, творят чудеса.

— Инга, — он шагнул вперёд и присел перед кушеткой, оказавшись на уровне её глаз. — Посмотрите на меня. Вот так. Не на руку, не на лекаря Тарасова. Только на меня.

Она послушно перевела взгляд.

— Дышите, — продолжал Семён мягким, успокаивающим голосом. — Глубоко. Вдох через нос… вот так… выдох через рот. Ещё раз. Вдох… выдох. Молодец. Вы молодец.

— Мне страшно, — прошептала она.

— Я знаю. Это нормально. Но это быстро закончится. Несколько секунд, и всё. Лекарь Тарасов знает своё дело. А я буду рядом. Держите мою руку. Вот так. Сжимайте, если будет больно. Хоть до синяков, мне не жалко.

Она вцепилась в его ладонь так, будто это был спасательный круг посреди океана.

Тарасов бросил на Семёна короткий взгляд. В нём читалось что-то среднее между одобрением и лёгким презрением. Одобрение — потому что отвлечение пациента действительно помогало при болезненных процедурах. Презрение — потому что настоящему хирургу, по мнению Тарасова, не пристало нянчиться с истериками.

— Готовы? — спросил он, беря повреждённую руку Инги.

— Н-нет…

— Неправильный ответ. Готовы.

Он ощупал вывихнутые суставы. Его пальцы двигались уверенно, но при этом удивительно точно. Он определял положение костей, оценивал степень смещения, выбирал угол для вправления.