И ни один из них не станет искать причину, потому что причину искать не нужно, потому что причина — это политика, а политика — это то, от чего люди умирают чаще, чем от рака.

Ордынская начала мерить шагами персидский ковёр. От окна к двери и обратно, быстро, нервно, как заведённая, и полы её расстёгнутого кардигана развевались при каждом повороте. Я следил за ней краем глаза и видел, как она борется с собой, как слова подступают к горлу и отступают, подступают и отступают.

На четвёртом круге она остановилась.

— Илья Григорьевич, — сказала она, и голос её дрожал, но держался. — Я чувствую это. Моя Искра… я чувствовала его ткани, когда стояла рядом с кроватью. Я могу удержать сосуды от распада. Я могу законсервировать повреждённый эндотелий, стабилизировать мембраны, замедлить процесс. Это не лечение, я понимаю, но это время. Время, которого у него нет. Мы не можем просто улететь и оставить его умирать ради их политики. Не можем.

Она замолчала и стояла посреди ковра, тяжело дыша, с красными пятнами на щеках и с таким выражением лица, которое я видел у неё один раз — в операционной, когда она вопреки страху запустила биокинез и удержала сердце Инги Загорской.

Я опустил руки от висков и посмотрел на неё тяжело, исподлобья.

— Я тоже это чувствую, Лена, — сказал я тихо. — Мы упустили что-то. Какую-то деталь, какую-то мелочь, которая лежала перед носом, а мы смотрели мимо. Садись.

Я встал из кресла, подошёл к дорожной сумке, лежавшей на банкетке у стены, и вытащил из неё пухлую папку с историей болезни лорда Кромвеля — копию, которую Чилтон передал мне ещё вчера вечером.

Двести с лишним страниц: анализы, снимки, протоколы, заключения двадцати трёх профессоров, каждое из которых заканчивалось вежливым вариантом фразы «не знаю».

Я раскрыл папку и начал выкладывать листы на пол, прямо на персидский ковёр — аккуратно, по группам: биохимия отдельно, визуализация отдельно, заключения отдельно, динамика показателей отдельно.

Листы ложились на ковёр веером, перекрывая друг друга, и через минуту вокруг меня образовалось рабочее поле размером два на два метра — белые прямоугольники на бордовом фоне с золотым узором.

Я сел на пол по-турецки.

— Садись, говорю. Открывай биохимию. Будем искать слепое пятно — ту деталь, которая объединяет почки, лёгкие и сердце, но не видна в крови.

Ордынская посмотрела на меня, потом на листы на полу, потом снова на меня и в её глазах я увидел то, что надеялся увидеть: сосредоточенность.

Она сняла кардиган, бросила его на диван и опустилась на колени рядом со мной, подобрав ноги. Потянулась к стопке биохимических анализов и начала раскладывать их в хронологическом порядке, бегло просматривая цифры.