Я стоял и слушал, и картина, которая складывалась в моей голове, была настолько цельной и настолько отвратительной, что я на секунду забыл про боль за глазами и про усталость. Двадцать три профессора. Восемь месяцев обследований. Блестящий консилиум из двенадцати светил. И ни один из них не нашёл причину, потому что, возможно, никто из них и не искал по-настоящему. Потому что найти означало вылечить, а вылечить было невыгодно.

Сэр Реджинальд и его тридцать минут. Его золотые часы. Его «исчерпывающая» диагностика. Это были не ограничения, продиктованные заботой о пациенте. Это был спектакль, продиктованный заботой о результате. О правильном результате — том, при котором лорд Кромвель тихо угасает, а Империя теряет союзника.

— Игра окончена, — подвёл итог Серебряный. — Чилтон организует ваш вылет завтра утром. Возвращайтесь в Муром. Конец связи.

Голубое свечение диска погасло. Комната погрузилась в тишину, которую нарушал только шум дождя за окном и тихое гудение радиатора.

Чилтон молча убрал артефакт во внутренний карман пиджака, застегнул пуговицу и повернулся к нам.

— Я заеду за вами в восемь утра, Мастер Разумовский. Доброй ночи.

Он вышел из номера и тихо прикрыл за собой дверь, и щелчок замка прозвучал как точка в конце приговора.

Я снял пиджак и бросил его на спинку стула. Ослабил галстук окончательно — стянул через голову и кинул туда же, на пиджак. Сел в кресло у окна и прижал пальцы к вискам, массируя круговыми движениями, пытаясь разогнать тупую пульсирующую боль.

За окном темнело. Лондонские сумерки наступали рано и быстро, и город за стеклом превращался в мешанину огней и теней, размытых дождевыми потёками. Фонари вдоль улицы горели жёлтым, светофоры мигали, по мокрому асфальту скользили отражения фар, и всё это сливалось в одну непрерывную, тоскливую акварель.

Лёгкий хлопок за спиной. На журнальном столике, рядом с подносом, на котором лежали нарезанные сыры, крекеры и виноград, материализовался Фырк. Он подтянул к себе кусок чеддера, откусил и начал жевать, но без обычного энтузиазма, глядя на меня исподлобья.

— Двуногий, — сказал он, и рот его был набит сыром, но голос звучал серьёзно, — у меня отвратительное чувство, что лысый прав. И одновременно отвратительное чувство, что лысый не прав. Оба чувства отвратительные.

Я не ответил. Сидел, массировал виски и думал. Думал о лорде Кромвеле, о его живых глазах в мёртвом лице. О его «двадцать четвёртый». О том, как он сказал «запомню», когда я не произнёс слово «к сожалению».

И о том, что завтра утром я сяду в самолёт и улечу, а он останется в своих покоях, среди лепнины и серебряных фоторамок, и Искра его будет гореть всё ярче, и лекари в накрахмаленных халатах будут приходить и уходить.