Эти двигались как люди, привыкшие к физическому контролю пространства: широко, уверенно, с привычным контролем периферийного зрения. Охрана. Или что-то похуже.

Я вжался спиной в стопку накрахмаленных простыней, чувствуя, как металлическая стенка шкафа холодит позвоночник сквозь мокрую, липкую от крови рубашку.

Ордынская была прижата ко мне боком, и я ощущал, как бьётся её сердце — часто, мелко, неровно, как у пойманной птицы, которую зажали в ладонях

Но она не паниковала. Дыхание поверхностное, экономное, контролируемое. Так дышат люди, которые уже прошли через несколько экстренных ситуаций подряд и научились не тратить кислород на страх.

Фырк сидел у меня на плече в астральной форме и не издавал ни звука. Вообще ни единого. Это напрягало больше всего, потому что Фырк, молчащий дольше тридцати секунд, означал одно из двух: либо он спит, либо ситуация настолько серьёзна, что даже у него кончились комментарии.

Сквозь миллиметровую щель между створками шкафа-купе я видел кусок палаты. Узкую полосу: край медицинской стойки, угол кровати лорда Кромвеля, мерное мигание кардиомонитора.

Шестьдесят четыре удара в минуту. Синусовый ритм. Стабильный — после всего того ада, что мы тут устроили, Кромвель держался на удивление неплохо. Ордынская сделала свою работу безупречно.

Реджинальд окинул палату медленным, цепким взглядом. Как хирург осматривает операционное поле перед первым разрезом: методично, сектор за сектором, не пропуская ни одной детали. Его глаза задержались на Артуре, скользнули по диализному аппарату, переместились на кардиомонитор, прошлись по стойкам с препаратами, спустились к кровати.

И остановились на полотенце.

Я видел, как едва заметно дрогнули его ноздри. Больше ничего — ни мышца не шевельнулась на этом высеченном из гранита лице, но ноздри дрогнули. Он учуял кровь. Или заметил пятно. Или и то, и другое.

— Доктор Пендлтон, — произнёс Реджинальд, и голос его в ночной тишине палаты звучал так, как звучит скальпель, когда его кладут на стальной лоток: холодно, точно, без лишних обертонов. — Почему дублирующая сирена разбудила половину этажа? Я жду объяснений.

Артур повернулся.

И вот тут я внутренне приготовился к катастрофе. Честно, я был почти уверен, что сейчас всё рухнет. Артур Пендлтон был хорошим врачом, талантливым даже, с острым умом и порядочной совестью. Но врать на уровне, необходимом для этой ситуации, его в Кембридже явно не учили. Я ожидал увидеть бегающие глаза, срывающийся голос, запинки, нервную жестикуляцию. Весь стандартный набор человека, пойманного на месте преступления.