Потом она коснулась кожи на предплечье пациентки и замерла.

— Глеб, — позвала она тихо. — Потрогай.

Тарасов протянул руку и положил ладонь на запястье девушки. Его лицо изменилось мгновенно — брови сдвинулись, между ними залегла глубокая складка.

— Ледяная, — сказал он. — Кожа ледяная. Как у… — он не договорил, но все поняли, что он имел в виду.

Зиновьева уже вставила ушной термометр. Посмотрела на дисплей. Посмотрела ещё раз. Вытащила, протёрла, вставила снова.

— Температура тела — сорок один и две десятых, — произнесла она, и в её голосе впервые за это утро прозвучало что-то, похожее на растерянность. — Периферическая вазоконстрикция такого масштаба… Я такого не видела.

— Саша, — Тарасов стоял у изголовья и смотрел на шею пациентки. — Посмотри сюда.

Зиновьева подошла и наклонилась.

По коже на шее девушки, от подбородка к ключицам, расползалась сетка. Тёмная, почти чёрная, состоящая из тонких линий, которые ветвились и множились на глазах, как трещины на замёрзшем стекле.

Линии шли вдоль поверхностных вен, повторяя их рисунок, но не совпадая с ним полностью — как будто под кожей прорастала чужеродная сосудистая система, паутинная, хищная. Сетка расползалась: когда Семён вбежал в палату, она занимала только шею, а теперь уже выползла на плечи и спускалась по рукам.

— Это не петехии, — Зиновьева присела и рассмотрела сетку вблизи, почти уткнувшись носом в кожу пациентки. — Не геморрагическая сыпь. Это что-то… под кожей. В мелких сосудах. Или вдоль них.

— Захар Петрович, — Тарасов обернулся к Коровину. — Кровь. Срочно.

Коровин уже доставал из дежурной укладки вакуумные пробирки и жгут. Его узловатые, покрытые пигментными пятнами руки двигались с точностью и скоростью, выработанной за сорок с лишним лет практики. Жгут, пальпация вены, игла, кровь.

Тёмная, густая кровь потекла в пробирку.

Коровин вытащил иглу, прижал ватку, аккуратно перевернул пробирку два раза для перемешивания с антикоагулянтом — и замер.

— Ребятки, — сказал он тихо. — Посмотрите-ка на это.

Они посмотрели.

В пробирке кровь расслаивалась. Прямо на их глазах, за считанные секунды, без центрифуги, без какого-либо внешнего воздействия. Верхний слой — прозрачная желтоватая плазма, нормальная, чистая. А внизу, на дне пробирки, оседал чёрный, густой, маслянистый осадок, похожий на мазут. Он поблёскивал в свете ламп тяжёлым, нефтяным блеском, и граница между ним и плазмой была чёткой, как линия горизонта.

Кровь человека не может расслоиться в пробирке за десять секунд. Этого не бывает. Это противоречит всему, чему их учили, всему, что они знали, всему, что было написано в учебниках по гематологии.