Величко уже доставили.

Мне сообщили об этом коротко, по-военному: пациент стабилен, переведён в медицинский блок, под наблюдением. Я потребовал осмотреть его лично. Мне разрешили, проводили, и десять минут спустя, убедившись, что давление, пульс и сатурация в порядке, что капельница стоит правильно и катетер не сместился, я позволил себе выдохнуть.

Потом был кабинет Серебряного.

Я сидел в кресле. Глубоком, кожаном, с высокой спинкой, которая обнимала плечи, как ладони. Ноги вытянуты, и каждая мышца от бедра до щиколотки гудела тупой, ноющей болью, в которой смешались усталость, холод и последствия толкания двухтонной махины по сугробам.

Кабинет был именно таким, каким я его себе представлял — в тот раз, когда слушал голос Серебряного из артефактного диска и рисовал в воображении место, откуда этот голос звучит.

Полумрак. Массивный дубовый стол, тёмный от времени и полироли. Графин с водой. Книжные шкафы вдоль стен, уходящие под потолок. Тяжёлые портьеры на окнах.

Серебряный сидел за столом. Свитер, расстёгнутый ворот рубашки, влажные после снега волосы, зачёсанные назад.

Без пальто и без маски магистра он выглядел иначе — проще, человечнее.

Длинные пальцы сложены домиком у подбородка, и в этом жесте было столько знакомого, что я едва не усмехнулся: точно так же я себе его и представлял. Пальцы домиком. Фирменный знак.

А прямо по центру стола, между чернильным прибором и стопкой бумаг, сидел Фырк.

Сидел — громко сказано. Восседал!

Расправив плечи, задрав подбородок, расставив задние лапы в кукольных кедах, как генерал на смотре.

Перед ним стояла крошечная розетка с кедровыми орешками, которую кто-то из людей Серебряного догадался поставить, и Фырк деловито таскал из неё по одному, разгрызая и сплёвывая скорлупу прямо на дубовый стол.

Рядом, на углу стола, стояла коробка с Вороном. Птица дремала, уложив голову под здоровое крыло. Браслет на лапе тускло поблёскивал в свете настольной лампы.

Серебряный разглядывал Фырка, не скрываясь. Контролируемое любопытство, которое я видел у него раньше, когда он изучал аномалию и ещё не решил, опасна она или полезна.

— Удивительный феномен… — произнёс Серебряный негромко, склонив голову чуть набок.

Фырк перестал грызть.

Поднял морду, сверкнул глазами, в которых не было ни тени смущения, робости или благоговения перед высоким начальством. Уперев передние лапки в бока, он задрал подбородок и уставил на Серебряного.

— Чё пялишься, лысый? — выдал Фырк скрипучим голоском. — Зверушек не видел? Орехи давай, я тебе не экспонат!

— Он не лысый, — автоматически поправил я.