Перед ним лежал раскрытый блокнот. Тонкая ручка с золотым пером время от времени касалась бумаги, оставляя короткие, стремительные пометки. Не слова, скорее символы, понятные только их автору. Почерк у Серебряного оказался мелким, угловатым, похожим на кардиограмму.

— … десятки клеток, — говорил Фырк. Он сидел на зелёном сукне, подобрав хвост, и его голос был непривычно ровным, без обычного ёрничанья. Как у свидетеля, дающего показания. Сухо, по существу, стараясь ничего не упустить. — Рунические. С символами, которых я раньше не видел. Каждая клетка — под размер духа: маленькие для мелких хранителей, побольше для тех, кто покрупнее. Удобная тюрьма, индивидуальный подход. Демидов подключал к клеткам иглы — тонкие, артефактные, почти невидимые. Через них тянул Искру. Медленно, по капле. Как… — он замялся, подбирая слово, — как донорскую кровь через катетер. Только наоборот. Не вливал, а выкачивал. День за днём, неделя за неделей.

Ворон в переноске зашевелился. Приподнял голову из-под крыла, блеснул чёрным глазом.

— Четыре месяца, — произнёс он хриплым голосом. Низким, с той глубиной, которая бывает у очень старых и очень уставших существ. — Четыре месяца я был батарейкой. Чувствовал, как пустею. Как из меня вычерпывают то, чем я был три века. Он собирал всё в единый резервуар. Генератор. Такой большой кристалл, тёмный. Стоял в центре подвала на постаменте. Светился изнутри, и чем ярче светился, тем слабее становились мы.

Серебряный записал что-то. Ручка замерла.

— Сколько духов было в подвале? — спросил он ровно, без интонации.

— Когда я попал туда — тридцать, может больше, — ответил Ворон. — Когда мы сбежали — меньше двадцати. И то я не знаю где их держали. Остальные… опустели. Стали тенями. Не знаю, что он делал с пустыми.

Серебряный закрыл блокнот. Положил ручку. Медленно откинулся в кресле, и я услышал, как скрипнула кожа обивки под его весом. Лицо по-прежнему непроницаемое, но в глазах я уловил, что появилось нечто новое.

Человек, который только что получил недостающий фрагмент мозаики и теперь видит всю картину целиком.

И картина ему не нравилась.

Я подался вперёд в кресле. Мышцы спины запротестовали, напомнив о сугробе, о бампере, о двух часах тряски по ночной трассе, но я проигнорировал.

— Теперь у нас есть свидетели, — сказал я. — Два прямых показания. Фырк видел подвал, Ворон провёл там четыре месяца. Мы можем брать Демидова.

Серебряный посмотрел на меня. Медленно, как смотрят на студента, который блестяще решил уравнение, но забыл, что задача была по другому предмету.