Зрение вернулось через несколько секунд.

Первое, что я увидел, — Фырк. Он сидел на постаменте. В тех же кедах. С тем же заплывшим глазом и торчащим хохолком на макушке.

Абсолютно материальный. Такой же, как пять минут назад.

Ничего не изменилось.

Тишина повисла в комнате, как давление в барокамер.

Серебряный шагнул к постаменту, быстро потеряв свою обычную плавность и забыв про манжеты и выдержку. Наклонился к кристаллу, провёл пальцами по рунам. Я увидел, как его лицо изменилось. Маска слетела. Под ней обнаружилось растерянность, раздражение и отказ поверить в результат.

— Невозможно, — произнёс он. Не мне или Фырку, а скорее себе. Голос был сухим, как бумага. — Артефакт сработал чисто. Канал был установлен. Энергия прошла. Я отследил каждый этап — трансформация корректна, частота совпадает, объём достаточный. Не должно было…

Он оборвал фразу. Выпрямился. Посмотрел на Фырка, и его глаза сузились. Взгляд стал таким, каким бывает у диагноста, когда анализы идеальны, а пациент продолжает умирать: значит, ищем не там.

— Ваш фамильяр, — Серебряный обернулся ко мне, — получил Искру. Полный объём. Я вижу это по рунам и остаточному фону. Энергия вошла в него и… растворилась. Как вода в песке. Куда она делась?

Я посмотрел на Фырка.

Фырк сидел на постаменте и прятал глаза. Демонстративно отвернувшись вбок, подтянув хвост и сгорбив спину. Когда Фырк прятал глаза, это означало ровно одно: совесть грызла.

И грызла основательно.

Задний коготь нервно ковырял руну на поверхности постамента. Мелкое, суетливое движение, как у ребёнка, пойманного с рукой в банке с вареньем.

— Пушистый, — сказал я.

Фырк дёрнул ухом. Не обернулся.

— Фырк.

Ухо дёрнулось снова. Хвост прижался к боку.

Я знал эту тактику. Три столетия жизни научили его многому, но прятаться он не научился. Или, вернее, прятался всегда одинаково — убирая глаза и надеясь, что если он не видит тебя, то и ты не видишь его. Детская логика, которая не работала ни разу за всё время нашего знакомства.

— Посмотри на меня.

Он посмотрел. Медленно, нехотя, из-под прижатого уха. Здоровый глаз виновато блестел.

— Ну… — начал он. — Понимаешь, двуногий…

— Рассказывай.

— Это не так просто объяснить…

— Фырк.

Он вздохнул с театральной обречённостью. С такой обычно подсудимые встают для последнего слова.

— Материальная еда, — произнёс он, — оказалась вкусной. Очень вкусной. Чудовищно, невозможно, головокружительно вкусной. Ты не представляешь, двуногий! Три столетия я наблюдал, как вы, люди, жуёте, глотаете, причмокиваете. Три столетия нюхал ваши обеды и не чувствовал ни-че-го. А тут — сыр! Настоящий сыр! Который тает на языке, и у него вкус, текстура, послевкусие! А печенье с шоколадной крошкой! А ветчина! Да я за кусок этой ветчины ещё раз в Архивариуса головой впечатаюсь!