Я положил ладонь с другой стороны. Кристалл был тёплым. Даже живым. Под моей ладонью пульсировало что-то, имевшее собственный ритм, отличный от моего сердца и от сердца Фырка. Третий пульс. Артефакт проснулся.

— Готовы? — спросил Серебряный.

Я кивнул. Фырк прижал уши и зажмурил здоровый глаз.

— Раз, — Серебряный коснулся постамента обеими руками, и руны вспыхнули разом, все, по всей поверхности. Комната залилась голубым светом, холодным и чистым, как свет операционной лампы.

— Два.

Кристалл загудел.

Вибрация из мягкой стала пронзительной, высокочастотной, как звук ультразвукового скальпеля. Я почувствовал, как моя Искра отзывается на этот зов.

Не разумом или волей, а телом. Каждая клетка во мне начала резонировать с кристаллом, и это было странное, совершенно незнакомое чувство, как будто кто-то подключил к моему позвоночнику провод и начал пропускать ток.

— Три.

Серебряный нажал. Не физически — Искрой. Я ощутил его концентрированный импульс, направленный в постамент, как разряд дефибриллятора. Руны вспыхнули ослепительно, и мир на секунду стал белым.

А потом начался отток.

Я знал, как выглядит кровотечение. Видел его тысячи раз, ощущал руками и останавливал, контролировал. То, что произошло сейчас, было похоже, но иначе.

Искра потекла из меня через ладонь, через кристалл, как кровь через катетер — равномерно, с постоянной скоростью. Густым потоком. Я чувствовал, как резерв убывает.

Десять процентов. Двенадцать. Тело отреагировало мгновенно: лёгкое головокружение, подкатившая тошнота, звон в ушах. Пальцы свободной руки непроизвольно сжались, ища опору, и нашли край постамента.

Кристалл пылал. Синее сияние, сгустившееся до почти физической плотности, текло от моей ладони к лапе Фырка, обвивая его тело спиралями.

Фырк светился. Весь, целиком, от кончиков ушей до хвоста, как рентгеновский снимок или призрак в плохом фильме ужасов, только наоборот — не бледное свечение мёртвого, а яркое, пульсирующее сияние живого.

Его шерсть встала дыбом. Кеды на задних лапах задрожали. Рот раскрылся, и из него вырвался звук, который я не мог классифицировать, — не крик, не стон, не писк. Что-то среднее. Что-то, для чего нет слова.

Пятнадцать процентов.

Серебряный убрал руки с постамента. Руны погасли. Свет схлынул, как отлив, оставляя после себя тишину и темноту, которая показалась абсолютной после сияния.

Я тяжело дышал.

Убрал ладонь с кристалла и оперся обеими руками о постамент. Колени ослабли, и я порадовался, что никто кроме Серебряного этого не видит.

Голова кружилась. Не сильно, конечно, но отчётливо, как после слишком быстрого подъёма из положения лёжа. Пальцы дрожали — мелкой, частой дрожью, которую пациенты обычно не замечают, но хирург замечает всегда.