Чилтон шёл впереди. Его собственный зонт (чёрный, разумеется, потому что в этой стране приличные зонты бывают только чёрными) покачивался над седой головой с метрономической точностью.

— В толпе не потеряюсь, — мысленно сказал я Фырку.

— В толпе тебя будет видно из космоса, — парировал тот. — Со спутника. Красная точка на серой карте Лондона. «Что это?» — спросят в Центре управления полётами. «Это русский лекарь с зонтиком», — ответят им. И всё будет понятно без дополнительных объяснений.

Чёрный «Ягуар» ждал у бордюра. Чилтон открыл заднюю дверь. Я сложил красный зонт, стряхнул капли и забрался в салон. Ордынская следом. Кожаные сиденья, запах дерева и кожи. Тихо, сухо, тепло.

Чилтон сел за руль. Двигатель зашуршал, почти беззвучно, и машина мягко тронулась.

Лондон поплыл за окном.

Номер в «Кларидже» оказался именно таким, каким его описал бы человек, никогда не бывавший в дорогих отелях, но видевший их в кино: слишком красивым, чтобы быть настоящим.

Высокие потолки с лепниной, стены цвета слоновой кости, тяжёлые портьеры на окнах — бордовые, с золотой бахромой, как занавес в театре. Кровать размером с операционный стол, застеленная идеально белым бельём.

Письменный стол у окна, с настольной лампой под зелёным абажуром и стопкой кремовых конвертов с монограммой отеля. Ванная комната с мраморным полом, медными кранами и полотенцами, которые были толще моего зимнего свитера.

На столике у двери стояла ваза с живыми лилиями. В феврале. В Лондоне.

Чилтон довёз нас, помог с чемоданами, оставил на столе пухлую кожаную папку с документами и откланялся с формулировкой, которая звучала как расписание поездов: «Заеду ровно в четырнадцать тридцать. Первый осмотр назначен на пятнадцать ноль-ноль. Опаздывать не рекомендую — доктор Уинтерботтом ценит пунктуальность выше компетентности».

Дверь закрылась за ним с мягким щелчком.

Три секунды тишины.

Хлопок.

Фырк материализовался посреди ковра — персидского, судя по узору, и достаточно толстого, чтобы поглотить звук бурундучьего приземления. Он стоял на задних лапах, в своих неизменных кедах, и озирался с выражением, которое я видел на лицах пациентов, впервые попавших в частную палату после общей: восторг, недоверие и острое желание всё потрогать.

— Ковёр, — сообщил Фырк, потоптавшись. — Настоящий. Мягкий. Тёплый. Двуногий, у меня лапы утопают. По колено.

Он пробежал по ковру к кровати, запрыгнул на покрывало, подпрыгнул пару раз, оценивая упругость матраса, и скатился обратно на пол.

— Матрас — девять из десяти, — вынес вердикт. — Минус балл за отсутствие орехов на подушке. В приличных отелях кладут шоколадку. Или орех. Или хотя бы мяту. Тут — ничего. Варвары.