И тут начиналось интересное.

Почечная недостаточность — креатинин сто восемьдесят, скорость клубочковой фильтрации сорок два. Ощутимо, но не критично. Фиброз лёгких — на КТ мелкие очаги в базальных отделах, как матовое стекло. Аритмия — пароксизмальная фибрилляция предсердий с частотой до ста шестидесяти. Кардиомиопатия — стенки левого желудочка утолщены до четырнадцати миллиметров, фракция выброса пятьдесят один процент.

Всё это было скверно, но по отдельности было управляемо. Проблема заключалась в совокупности. Три системы органов деградировали одновременно, синхронно, с одинаковой скоростью, как будто кто-то запустил обратный отсчёт для всего организма сразу.

И ни один из консультантов (а их было двадцать три, я насчитал подписи) не нашёл причину.

Амилоидоз исключён биопсией. Системный васкулит — отрицательный. Саркоидоза нет. Гемохроматоз — ферритин в норме. Паранеопластический синдром — онкопоиск пуст. Аутоиммунная панель — чисто. Токсикология — чисто. Инфекции — чисто. Генетика — без мутаций в известных локусах.

Двадцать три специалиста. Двадцать три тупика.

Но была ещё одна страница, в самом конце, на которой стоял гриф, отличающийся от остальных. Не медицинский. Другой шрифт, другая бумага, другая печать. Отчёт местного целителя — из тех, что работают при Ордене Святого Георгия.

Я прочитал его дважды.

Искра лорда вела себя аномально. Не угасала, как бывает при тяжёлых заболеваниях, когда организм теряет энергию и резерв падает. Наоборот. Искра лорда горела ярче нормы.

Значительно ярче.

Его энергетический фон превышал возрастной показатель втрое, и динамика была восходящей — с каждым месяцем уровень рос. Целитель описывал это как «аутоиммунный каскад Искры» — термин, который я встречал впервые и который, судя по осторожности формулировок, и сам автор изобрёл на ходу.

Искра, пожирающая собственного носителя. Энергия, которая вместо того чтобы питать тело, сжигала его изнутри. Сосуды, ткани, органы — всё горело в топке неконтролируемого процесса, как дрова в печке, которую забыли закрыть.

Я отложил папку. Потёр переносицу. Закрыл глаза и прогнал через голову всё, что прочитал.

— Можно… — тихий, неуверенный голос за спиной. — Можно я посмотрю?

Ордынская стояла у стола. Руки сцеплены перед собой — знакомый жест, нервный, привычный. Но глаза смотрели не на меня, а на папку. С голодным вниманием. С таким обычно ординаторы смотрят на снимок, когда чувствуют, что вот-вот поймут что-то важное.

— Садись, — сказал я и пододвинул ей стул.

Она села. Аккуратно, на краешек, как будто боялась занять слишком много места в моём рабочем пространстве. Я развернул папку к ней.