— Молодец, — сказал я.

От похвалы она вздрогнула, как от удара. Потому что похвала от начальника, который десять часов назад хотел отправить тебя обратно, стоит дороже, чем от того, кто тебя поддерживал с самого начала.

— Ты здорово выросла, Лена, — добавил я. — За последние месяцы. Раньше ты бы не заметила диссоциацию между креатинином и мочевиной. Сейчас — заметила. Раньше ты бы не рискнула предложить гипотезу, которая переворачивает всё, что написали двадцать три профессора. Сейчас рискнула. Это ценнее, чем любой диплом.

Ордынская покраснела. По-настоящему, до ушей. Отвела глаза, уставилась в папку, начала нервно перебирать страницы.

Фырк на кровати доедал чеддер, который доставили пять минут назад, пока мы обсуждали диагноз. Доставили — громко сказано: рум-сервис привёз серебряную этажерку с сырной тарелкой, крекерами, виноградом и тремя видами чатни, и мне пришлось забрать поднос у двери, чтобы официант не увидел бурундука на покрывале.

Фырк оценил чеддер на «семь из десяти, но для островной нации — неплохо» и теперь лежал на животе, лениво обгрызая корочку.

— Двуногий, — сказал он, не поднимая головы, — девчонка дело говорит. Искра, которая жрёт своего хозяина. Я такого не видел за три века, но это не значит, что этого не бывает. Духи-хранители рассказывали истории… Старые, из тех, что передают шёпотом, когда людей нет рядом. О лекарях, чья Искра выходила из-под контроля.

Я повернулся к нему.

— Что за истории?

Фырк перевернулся на спину. Задние лапы в кедах торчали вверх, хвост свисал с края кровати.

— Не помню деталей. Было давно. Ррык рассказывал, ещё до всей каши с Архивариусом. Что-то про «перерождение Искры». Термин красивый, а суть страшная: когда энергетическое тело начинает доминировать над физическим. Обычно это происходит у очень старых, очень сильных лекарей. Или менталистов. Тех, кто десятилетиями качал Искру выше и выше. В какой-то момент тело перестаёт справляться с нагрузкой, и…

Он щёлкнул лапками.

— Бум. Как перегоревшая лампочка. Только медленно.

Загадка усложнялась. Не упрощалась — усложнялась. Каждый новый фрагмент информации, вместо того чтобы сужать круг, расширял его, как инъекция контраста, которая проявляет не одну патологию, а целую сеть. Лорд Кромвель, шестой барон Олдершота, умирал не от болезни. Он умирал от собственной силы.

Я закрыл папку. Положил ладони на стол. Выдохнул.

Через час с небольшим Чилтон стоял в холле отеля, безупречный, как кремовый конверт с монограммой, и мы вышли в лондонскую морось, которая за два часа не стала ни сильнее, ни слабее — просто висела в воздухе, как данность.