— Сколько у меня времени? — спросил я.

— Одно окно для осмотра. Тридцать минут. И то лишь потому, что давление шло сверху — от людей, с которыми даже Орден не спорит.

Тридцать минут. Полчаса на пациента, которого двадцать три лекаря обследовали восемь месяцев. Полчаса, чтобы поставить диагноз, который не смогли поставить лучшие умы Европы. Это время, за которые меня будут рассматривать под микроскопом двенадцать снобов в накрахмаленных халатах.

Хм. Нормально. Бывало хуже. В прошлой жизни мне однажды дали три минуты, чтобы диагностировать расслаивающуюся аневризму у мужика, которого привезли без сознания. Справился за две с половиной. Тридцать минут — это роскошь.

Я смотрел в окно. За стеклом проплывал обычный каменный мост через Темзу, серый, в пятнах мокрого мха, с фонарями, которые горели среди бела дня, потому что лондонский день и лондонская ночь отличались друг от друга примерно так же, как два оттенка одного и того же серого.

— Пусть смотрят свысока, Эдвард, — сказал я. И поправил манжеты. Машинально. Привычка, которой не было ещё неделю назад, но которая появилась вместе с чужим костюмом и, кажется, приелась. — Я в Муроме ежедневно бодаюсь с бюрократами из Гильдии, менталистами из Канцелярии и бандитами, которые приходят с ножами в два часа ночи. Параллельно вытаскивая людей с того света. Английскими титулами меня не напугать. Пусть только к пациенту пустят, а там разберёмся, чья школа лучше.

Чилтон посмотрел на меня в зеркало заднего вида. Его брови приподнялись на миллиметр — максимум эмоций, который англичанин позволяет себе при посторонних.

— Игнатий предупреждал, что вы невероятно уверены в себе, — произнёс он.

— Игнатий всегда прав, — ответил я. — К сожалению.

— Ещё он предупреждал, — Чилтон снова повернулся к дороге, — что вы упрямы, непредсказуемы и склонны к импровизации, которая заставляет окружающих потеть. Я процитировал.

— Звучит как характеристика на увольнение.

— Звучит как рекомендация. На языке Игнатия.

Астральный Фырк на моём плече довольно ухмылялся. Я чувствовал его эмоции — астральная связь передавала не слова, а ощущения, и сейчас от него шла волна сосредоточенного, бодрого азарта, как от спортсмена перед стартом.

Он готовился. Три века опыта, тысячи лекарей, тысячи диагнозов — всё это сидело в его крошечной голове, упакованное плотно, как инструменты в хирургическом наборе. Он тоже хотел этот случай. Хотел разгадку.

— Двуногий, — сказал он негромко, — давай покажем этим островитянам, как работают в Муроме.

Машина свернула с набережной. Узкая улица, булыжная мостовая, кирпичные стены по бокам, увитые мёртвым плющом. И впереди, за чугунной оградой с позолоченными наконечниками пик, открылся фасад.