Голос его дрогнул на последних словах. Он откашлялся. Отхлебнул чай. Поставил чашку.

— Игорь переехал к нам, когда Илья его выписал. Тихо, без фанфар. Пришёл с одной сумкой, встал в дверях и сказал: «Можно я поживу?» Алёна заплакала. Мишка выскочил из комнаты и повис на нём. А я стоял в коридоре и не мог сдвинуться с места, потому что ноги не слушались.

Он помолчал. Улыбка, которая появилась на его лице, была странной — одновременно счастливой и больной, как бывает, когда радость приходит после долгого горя и несёт на себе его отпечаток.

— Вчера мы впервые за десять лет ужинали вместе. Все четверо. Алёна приготовила то, что Игорь может есть — с его-то метаболизмом, там отдельная наука, безбелковая диета, которую Илья расписал на трёх страницах. Сели за стол. Мишка болтал про школу. Алёна подкладывала всем добавки. Игорь… молчал. Но не так, как молчал раньше, — с ненавистью, с напряжением, с готовностью взорваться. Молчал спокойно. Слушал. Один раз — один раз! — усмехнулся на шутку Мишки. И я подумал…

Он не закончил. Сглотнул. Отвернулся к окну, за которым серое зимнее небо лежало на крышах больничных корпусов, как мокрое одеяло.

— Я подумал, что, может быть, мы снова становимся семьёй. Не знаю, получится ли. Не знаю, простит ли он нас до конца. Но вчера, за этим ужином, я впервые за десять лет почувствовал, что у меня есть старший сын. Не Грач. Не аудитор. Не враг. Сын.

Он повернулся к Веронике.

— Я в неоплатном долгу перед твоим Разумовским, — произнёс он, и голос его стал твёрдым, хирургическим, без дрожи. Так он говорил, когда принимал решения, которые не подлежали пересмотру. — Он… спас мою семью… Буквально, всех её членов. И если ему когда-нибудь понадобится что угодно — хоть моя почка, хоть моя карьера, хоть моя правая рука, — пусть только скажет.

Вероника молчала. Пила чай, чтобы было чем занять руки и за чем спрятать глаза, которые предательски защипало. Она знала эту историю. Но одно дело знать, и совсем другое слышать, как сам Шаповалов обо всем этом говорит.

Она хотела ответить. Хотела сказать что-то правильное, тёплое, подходящее к моменту, но не успела.

Потому что в этот момент дверь кабинета распахнулась с таким грохотом, что хлорофитум на подоконнике подпрыгнул в горшке, а чай в чашках качнулся, плеснув на блюдца.

В дверном проёме стоял Семён Величко.

Халат расстёгнут. Не на одну пуговицу — на все. Полы разлетелись, как крылья подстреленной птицы. Волосы торчали в разные стороны, как будто он только что засунул голову в центрифугу и забыл причесаться.

Глаза огромные, круглые, с выражением человека, который видел нечто такое, для описания чего в русском языке не хватает цензурных слов.