Она достала из сумки папку с документами. Потрепанную, с загнутыми уголками, с торчащими закладками.

— Бегаю с риелтором. Решаю вопрос с документами по нашему дому. Кадастровый паспорт, оценка, договор… Там столько бумаг, Игорь Степанович, что иногда кажется — проще самой его построить, чем оформить покупку.

Шаповалов усмехнулся. Налил кипяток в две чашки, бросил пакетики — себе чёрный, ей зелёный, он помнил.

— Ты молодец, — сказал он, протягивая ей чашку. — Не каждая бы так. Сидеть и ждать, когда мужик уехал неизвестно куда и не звонит. Большинство бы уже третий день рыдали подругам в трубку.

— Я рыдала первый день, — призналась Вероника, и уголок её рта дрогнул. — Вечером. В подушку. А потом решила, что подушке хватит, и занялась делом.

Она отпила чай. Горячий, чуть горьковатый — характерный больничный привкус, который даёт вода из местного бойлера. Привычный вкус. Вкус места, которое давно стало вторым домом.

— А как ваши дела, Игорь Степанович? — спросила она, и её голос стал тише, бережнее. — Как… Денис?

Шаповалов поставил чашку на стол.

Медленно, аккуратно, как будто она была хрустальной. Его лицо изменилось. Не закрылось, нет. Наоборот, открылось. И Вероника увидела то, что он прятал под привычной маской усталого хирурга: уязвимость. Огромную, незащищённую, как открытая рана, которую он впервые за долгое время не пытался прикрыть.

— Знаешь, — произнёс он, и слово это прозвучало как начало признания, к которому человек готовился, но всё равно не был до конца готов. — Мы пытаемся.

Он замолчал. Подбирал слова. Шаповалов был хирургом — человеком, который привык работать руками, а не языком, и красноречие давалось ему тяжело, как филигранный шов на аорте: можешь, но каждое движение стоит концентрации.

— Это тяжело, Вероника. Столько лет злости. Столько лет молчания, обид, непонимания. Мы потеряли Игоря, когда ему было семнадцать. Не физически — он просто уехал, сменил фамилию, стал Грачом и выстроил между нами стену, которую не пробить. Скальпелем не пробить. Слезами — тем более.

Он потёр переносицу. Привычный жест — Вероника видела его тысячу раз, и каждый раз он означал одно и то же: человек пытается справиться с тем, что внутри.

— Но после того, что Илья сделал… — Шаповалов поднял глаза, и в них стояло такое, от чего Вероника почувствовала, как сжимается горло. — Он вытащил Игоря с той… стороны. Поставил ему диагноз, который всю жизнь не видели. Снял интоксикацию, которая жрала ему мозг — буквально, физически, ел аммиак нейрон за нейроном, и мой сын превращался в чужого, злого, невыносимого человека не потому, что был плохим, а потому что болел. Болел всю жизнь, а мы, лекари, его собственные отец и мать, — не увидели.