Он окинул кабинет быстрым затравленным взглядом, явно ища кого-то, не нашёл и уже развернулся, чтобы бежать дальше.

— Анна Витальевна не у вас? — выдохнул он на ходу.

Шаповалов среагировал мгновенно — рука хирурга метнулась вперёд, жестом остановив Семёна.

— Величко, стоять. Кобрук на совещании в администрации, будет после обеда. Что стряслось?

Голос Шаповалова изменился — секунду назад в нём была мягкость и уязвимость, а теперь кремень, командный тон заведующего отделением, от которого ординаторы рефлекторно вытягиваются по стойке «смирно».

Семён остановился. Согнулся пополам, упёрся ладонями в колени, пытаясь отдышаться, лицо красное, с каплями пота на лбу.

— Стряслось! — прохрипел он, выпрямляясь. — Игорь Степанович, там… — он махнул рукой в сторону, которая обозначала «там» с точностью до километра, — там фон Штальберг с ума сошёл! Мне Тарасов велел Кобрук найти, а её нигде нет.

Вероника поставила чашку аккуратно и бесшумно.

— В каком смысле — с ума сошёл? — переспросил Шаповалов. Его глаза сузились, и морщина между бровями, которая разгладилась за время разговора с Вероникой, вернулась на место и залегла ещё глубже.

— В прямом! — Семён провёл рукой по волосам, сделав их ещё более безумными. — Я не знаю, что он там устроил, но в Диагностическом центре такое творится… Я пришёл за историями болезни, открыл дверь — а там Содом и Гоморра! Люди, камеры, очереди! Тарасов орёт на кого-то в холле. Зиновьева заперлась в своём кабинете и отказывается выходить. Коровин пытается всех успокоить, но его никто не слушает, потому что его голос тонет в этом базаре!

Шаповалов переглянулся с Вероникой. Полсекунды и в этом взгляде уместилось всё: понимание, тревога, решение.

— Идём, — коротко сказал он.

Трое вышли из кабинета и двинулись по коридору. Шаповалов впереди. Широким, размашистым шагом хирурга, который привык пересекать расстояние от ординаторской до операционной за минимальное количество секунд.

Семён рядом, чуть позади, уже не задыхаясь, но всё ещё красный и взъерошенный, как воробей после драки. Вероника замыкала.

Они прошли через коридор третьего этажа. Лестница. Второй этаж. Переход — длинный, соединяющий старый корпус Центральной Муромской больницы с новым зданием Диагностического центра. Переход, который Илья называл «мостом между эпохами»: с одной стороны линолеум и трубы отопления, с другой — итальянская плитка и панорамные окна.

Они прошли по мосту.

И остановились.

Стеклянный холл Диагностического центра был неузнаваем.

Вместо тишины — гул.

Десятки голосов, сливающихся в сплошной шум, который стоял в воздухе, как туман. Вместо пустых дизайнерских диванов, на которых максимум сидели двое-трое пациентов, — люди. Толпы людей. Они стояли вдоль стен, сидели на всех поверхностях, которые могли выдержать вес тела, толпились у стойки регистрации, где две медсестры, бледные и загнанные, пытались обработать поток, для которого не были предназначены.