Шаповалов повернулся к Веронике. Она стояла у входа, сжимая холщовую сумку, и чувствовала, как горят щёки, не от смущения, от злости.

— Пошли, — сказал Шаповалов, кивая на лестницу. — Наверх. Будем лечить инвестора от жадности.

Они направились к лестнице, ведущей на второй этаж, в административный блок. У подножия стоял охранник — молодой парень в чёрной форме с рацией на плече, — и Вероника заметила, как он посмотрел на лицо Шаповалова и молча отступил в сторону, даже не спросив пропуск.

Шаповалов не стал стучать.

Он открыл дверь кабинета фон Штальберга одним движением, уверенно, как открывают двери в палату, где пора менять капельницу — без церемоний и без извинений. Вероника зашла следом.

Кабинет выглядел так, как должен выглядеть кабинет человека, который только что запустил масштабную маркетинговую кампанию и наслаждается результатом. На массивном дубовом столе — идеальный порядок: стопка договоров в кожаной папке, блокнот с пометками, чашка эспрессо, от которой поднимался тонкий завиток пара. Панорамное окно за спиной барона выходило на территорию больницы, и сквозь стекло было видно парковку, на которой машин стояло втрое больше обычного.

Барон Ульрих фон Штальберг сидел в кожаном кресле, откинувшись назад, и потирал руки. Он выглядел абсолютно довольным.

Когда дверь распахнулась, он поднял голову и посмотрел на вошедших. Если вторжение его и смутило, то он этого не показа.

— Игорь Степанович, — произнёс он приветливо. — Вероника. Какой приятный сюрприз. Эспрессо?

Вероника сделала шаг вперёд, подошла к столу и с силой поставила свою холщовую сумку на край столешницы. Кружка Ильи внутри глухо звякнула о папку с документами, и звук этот получился неожиданно громким в тишине кабинета.

— Что вы устроили, Ульрих Адольфович⁈ — голос Вероники зазвенел, и она сама услышала, как близко он к крику. — Илья уехал спасать жизнь, доверил вам клинику, а вы превратили Диагностический центр в привокзальный балаган! Там внизу люди в очередях стоят, журналисты с камерами бегают, медсёстры в истерике, Тарасов чуть кому-то голову не оторвал! Это что, по-вашему, медицина мирового уровня?

Штальберг спокойно взял чашку и сделал глоток эспрессо. Поставил обратно на блюдце. Скрестил пальцы домиком перед собой — жест, который Вероника мгновенно узнала и от которого у неё зубы свело.

Серебряный так делал, когда готовился объяснить собеседнику, почему тот ошибается. Только у Серебряного это выглядело опасно, а у барона — вальяжно, почти лениво, как у человека, который точно знает, что он прав, и может позволить себе не торопиться.