— Но пока его нет, — продолжал Шаповалов, — я не позволю превратить лекарей моей больницы в конвейерных клерков на потеху прессе. У нас реальные больные в палатах. Люди, которым завтра на процедуры, послезавтра на контроль, и которых этот ваш балаган лишает спокойной рабочей среды. Сворачивайте бесплатную раздачу номерков. Приём только по жёсткой записи, через регистратуру, как положено. И уберите журналистов из рабочих зон, пока Тарасов им камеры не разбил. Он сегодня в настроении, и я его, честно говоря, понимаю.

Штальберг смотрел на Шаповалова несколько секунд, и Вероника видела, как за его глазами идёт вычисление. Барон просчитывал варианты: спорить или уступить, и если уступить — то на каких условиях. Он был бизнесменом, а бизнесмены умеют проигрывать тактически, чтобы выиграть стратегически.

Потом он картинно вздохнул.

— Хорошо, Игорь Степанович, — произнёс он, разведя руками. — Ваш медицинский авторитет неоспорим. Считайте, что акция была… ограниченной по времени. Пилотный запуск, если угодно. Данные собраны, контакты зафиксированы, дальнейшая работа пойдёт в цивилизованном русле.

Он потянулся к телефону на столе.

— Охрана? Да, Штальберг. Прекращайте запуск людей. Журналистов проводите к выходу. Да, всех. Нет, вежливо. Скажите, что съёмочный день окончен. Благодарю.

Положил трубку и посмотрел на Шаповалова с лёгкой улыбкой, в которой читалось только деловое принятие проигранной позиции.

— Доктор, вы удивительно убедительны для человека, который не повысил голос.

— Это профессиональное, — ответил Шаповалов. — В реанимации кричат только те, кто не умеет лечить.

Вероника стояла у стола и смотрела на них обоих — на барона, который уже снова тянулся к эспрессо, и на Шаповалова, который выпрямился, убрал руки в карманы халата и чуть заметно расслабил плечи. Операция завершена, пациент стабилен. Временно.

За панорамным окном кабинета дождевые капли стекали по стеклу, и серое зимнее небо лежало на крышах больничных корпусов низко и тяжело. Вероника посмотрела на капли, и подумала об Илье. Как он там?

* * *

Я толкнул дверь номера плечом, потому что руки были заняты. В одной мокрый зонт, в другой чемоданчик, который Ордынская сунула мне на выходе из машины, потому что сама еле стояла на ногах.

В номере было тепло, тихо и пахло чем-то цветочным — горничная оставила на столе свежие лилии в хрустальной вазе. Мягкий свет ламп отражался в полированном дереве, персидский ковёр глушил шаги, тяжёлые портьеры были задёрнуты до половины, и за ними, за стеклом, серый лондонский дождь барабанил по карнизу с монотонностью метронома.