Семён перевернул распечатку.

— Дословно, с его слов: «Ну и что. Препарат же безвредный, в аптеке продаётся. Зерно дешёвое, выбрасывать жалко. Я подумал — ничего страшного, ну съедят люди, бодрее будут».

Тарасов, сидевший у стены, медленно выпрямился. Стул под ним скрипнул.

— Ничего страшного, — повторил он ровно. — Значит, ничего страшного. Он ссыпал в муку алхимию и решил, что бодрее будут.

— Именно.

— Ох, твою мать…

Глеб Тарасов произнёс это тихо, с таким устало-горьким выдохом, с каким хирурги обычно встречают истории про человеческую глупость, обошедшуюся дороже любого злого умысла.

— Спорынью в муке он не учёл, — продолжил Семён. — Да и не могу знать про ней. Не проверял, закупщик зерна о рожках ему не докладывал, а сам ни разу в жизни мешок не просеивал. И никому, буквально ни единой душе на свете, не приходило в голову, что алхимический спорт-концентрат, попав в организм вместе с алкалоидами спорыньи, катастрофически ускоряет их метаболизм. Вероятность такого совпадения на рынке — одна на миллион. Два независимых греха хозяина, никак не связанных между собой: первый — зерно взял подешевле, без сертификата; второй — приторговывал препаратом из-под полы и уронил. Банка просыпалась, мука приняла гостя, лепёшки пошли на столы. В крови посетителей два компонента встретились впервые в истории и… получилась бомба с часовым механизмом, которую никто не собирал. Её собрала сама случайность.

Он свернул распечатку.

— Теперь с хозяином разбирается Инквизиция. Там же хищение препарата, отравление по неосторожности в массовой форме. Букет в общем. Лет на восемь-десять он заработал. Пока сидит, икает и рассказывает магистру, что «ничего страшного же не случилось».

В палате повисла тишина.

Зиновьева стояла у изголовья, у монитора, спиной к окну.

— Нам надо проверить Веронику, — сказала она.

— Не надо, — тихо откликнулась девушка, по-прежнему сжимая руку Ильи. — Я не ела эти лепешки. Не люблю ржаной хлеб.

— А Илья Григорьевич? — спросила Зиновьева. — Он ел?

Вероника промолчала. Лишь несколько секунд, но этого хватило всем, чтобы понять — она борется с собой.

— Я не помню, — наконец, ответила она.

— Не страшно, — понимающе сказала Зиновьева. — Если у него тоже, что и у других, то мы его вытащим.

Она не обернулась. Только медленно, тяжело кивнула, глядя на кривую ЭКГ, ползущую по экрану — ровную, синусовую, почти издевательски правильную при всём, что творилось в данный момент в артериях мозга лежащего под монитором пациента.

— Подтверждение диагноза, — произнесла она ровно. — Подтверждение катализатора. Подтверждение источника.