Я налёг на трещину сознанием.
Не силой — силой бы я её только закрыл. А тонким, направленным, методичным давлением, каким накладывают шов на стенку предсердия: мягко, чтобы не проткнуть, прочно, чтобы держало.
Лёд не поддался.
Я налёг сильнее.
Не поддался.
Я не пациент на столе. Я хирург на столе. А значит, должен сам себя оттуда вытащить.
И проткнул.
Будто одним мысленным движением затолкал в микроскопическое отверстие всё, что оставалось от меня: злость, волю, профессиональную ярость, страх за Веронику, которая сейчас сидела где-то рядом и держала меня за руку, не зная, слышу ли я её. Всё это вместе, сплавленное в точку, с силой, какую невозможно развить мышцами, но которую можно собрать усилием чистого намерения, — ринулось в трещину.
Лёд хрустнул.
Тонко, как хрустит тонкая корочка на луже ранним октябрьским утром, когда наступаешь на неё ногой.
Трещина разошлась.
Не на всю толщу, но достаточно, чтобы через неё пробился тонюсенький, игольчатый лучик свечения наружу.
И тогда темнота дала трещину.
Пик.
Очень далёкий, искажённый, как сквозь толщу воды.
Пик.
Ещё один.
Пик… пик…
Кардиомонитор!
Мой кардиомонитор, над моей же головой, считающий удары моего сердца, — впервые за сутки пробившийся ко мне через толщу сенсорной блокады.
Я чуть не закричал от радости, беззвучно, только внутри. Это был первый внешний звук с момента, как я очнулся в темноте. Первое подтверждение того, что снаружи существует мир.
А через секунду к писку добавились голоса.
Смазанные, неразборчивые, доходящие до меня обрывками, как по плохой связи.
Я здесь. Я слышу. Я тут.
Внутри, под ледяным панцирем, Искра вздрогнула и замерцала — слабо, прерывисто, но живо. Трещина расходилась сама по себе теперь, миллиметр за миллиметром, и через каждый новый миллиметр ко мне приходил новый фрагмент внешнего мира.
Я хотел крикнуть: я здесь, я здесь, слышите меня?
Не смог. Язык по-прежнему молчал. Веки не подняться.
Но я был здесь.
И именно в этот момент пик… пик… пик… на мониторе… изменился.
Глава 9
Зиновьева стояла у монитора, когда это началось.
Тарасов за её спиной разбирал на столике набор для установки центрального катетера, он собирался менять периферический доступ, потому что периферика за сутки инфузионной терапии начала подводить. Тарасов ругался вполголоса. Не на катетер, а просто так, чтобы занять мышцы лица и не думать.
— Саша, — позвал он, не оборачиваясь, — ты как смотришь на то, чтобы добавить кортикостероиды в большей дозировке? Пульс-терапия метилпреднизолоном? Если это постишемическое воспаление, мы его хоть частично снимем.