Ладонь на ладонь. Основание нижней ладони на нижнюю треть грудины, строго по средней линии. Эта точка, известная каждому медику, как своё собственное имя. Пальцы сцеплены в замок, локти прямые, плечи над ладонями.

И вниз.

Первый толчок ушёл в грудную клетку Ильи. С глухим, тяжёлым звуком, какой бывает, когда бьют по мягкому дереву. Второй — такой же. На третьем послышался хруст.

Мелкий, сухой, противный хруст хрящей, соединяющих рёбра с грудиной.

Тарасов не замедлился. Он знал этот звук — каждый реаниматолог знает его с первого в карьере реанимационного пособия. Рёбра ломаются у восьмидесяти процентов взрослых при правильном, эффективном массаже. Это не ошибка, это физика. Лучше сломанное ребро у живого, чем целое у мёртвого.

Но когда хрустит ребро собственного командира, даже у хирурга с огромным стажем что-то внутри вздрагивает.

Тарасов этого не показал. Лицо его стало каменным, будто отлитым из того же бетона, из которого делают дежурных реаниматологов районных больниц. Он продолжал толчок за толчком, в ровном, неукротимом ритме — сто компрессий в минуту, глубина пять сантиметров, ни разу не сбившись с частоты.

— Раз, и два, и три, и четыре, и…

Семён уже мазал гель на электроды. Серебристый, холодный, пачкающий перчатки. Он рванул крышку с банки геля, выдавил две толстые полоски на утюжки и щёлкнул переключателем заряда на двести джоулей.

Прибор набирая энергию, утробно загудел.

— Заряжаюсь! — крикнул Семён. Голос его прозвучал выше обычного, на грани срыва, но руки работали точно и без суеты. Руки помнили всё, чему его полгода учили в Центре. — Двести джоулей!

— Разряд! — бросила Зиновьева, одновременно двумя пальцами зажимая вену на левом предплечье Ильи и выставляя иглу для быстрого болюса. — Глеб, в сторону!

Тарасов отдёрнул руки и вскинул ладони над грудью, отстранился, не сходя с кровати.

— Отошли! От винта!

Семён приложил электроды. Один под правой ключицей, второй под левой подмышкой и нажал кнопки.

Тело Ильи Разумовского выгнулось на койке дугой. Не человек дёрнулся, а мышцы, все разом, сократились в ответ на прохождение тока через сердце. Позвоночник выгнулся неестественным жутким полумесяцем с закинутой назад головой и вздёрнутыми плечами.

На секунду показалось, что он очнулся. Что он просто садится. Что сейчас откроет глаза.

Не очнулся.

Тело опало обратно на койку безвольной тушей. Руки упали, голова стукнулась о подушку с тихим звуком.

Все вскинули глаза на монитор.

Изолиния.

Плоская, прямая, безжалостная зелёная черта через весь экран, и всё тот же, не прекращавшийся ни на секунду, непрерывный, воющий тон тревоги.