Пол рванулся навстречу, и я увидел его близко, очень близко — серый линолеум.
Сейчас будет больно…
Удара о пол не было.
Чьи-то сильные, грубые руки подхватили меня, пахнущие хирургическим мылом.
Значит, Тарасов. Я услышал его отрывистый, яростный мат. Матерщина хирурга, привыкшего ругаться в критические моменты, потому что ругань заменяет панику, и почувствовал, как его предплечья вошли мне под мышки и удержали падающее тело на весу.
Яркий свет. Точечный, режущий. Кто-то светил мне в глаза — фонариком, маленьким, карманным. Похоже Зиновьева.
Я видел её лицо над собой сквозь толщу мутной, тяжёлой воды, затопившей мир, и в этом лице не было привычного холода и аналитического безразличия — было что-то другое, что-то живое и горячее, что Александра Зиновьева тщательно прятала от коллег и что сейчас прорвалось наружу.
— Зрачки, — услышал я её голос, далёкий, искажённый. — Левый шире правого. Анизокория. Тарасов, держи его, не отпускай. Семён, вызывай реаниматолога. Сейчас!
Голоса накладывались друг на друга, путались, рвались на фрагменты. Вероника — что-то кричала, или не кричала, а говорила быстро и тихо, и пальцы её касались моего лица, щёк, лба, проверяя пульс на височной артерии.
Коровин двигался где-то на периферии. Ордынская как будто стояла в стороне, прижав ладони ко рту, и от неё исходила тёплая, дрожащая волна. Непроизвольная.
Последняя мысль сформировалась медленно, тяжело, из отдельных фрагментов, слипающихся друг с другом.
Сонар показал чистый результат. Ещё в машине скорой я проверил нас обоих — и себя, и Веронику. Чисто. Абсолютно чисто. Токсина в крови не было. Откуда тогда это?
Катализатор? Я дышал тем же воздухом в кафе, но Сонар ничего не нашёл… Значит, есть третий фактор. Что-то, чего Сонар не видит…
Как оно до меня добралось?..
Темнота пришла снизу. Медленно и неумолимо поднялась по щиколотки. Потом по колени, по грудь. Голоса утонули в ней, лица растворились, свет фонарика Зиновьевой мигнул последний раз и погас.
Тишина.
Темнота.
Глава 7
Тарасов опустил Илью на пол.
Тяжёлое тело обмякло в его руках. Бескостное, вялое, с запрокинутой головой и повисшими конечностями. Хирург, привыкший держать на весу ретракторы и зажимы, а не живых людей, ощутил, как левая рука Разумовского соскользнула с его предплечья безвольной плетью.
Правая ещё цеплялась за рукав. Слабо, рефлекторно, пальцы скребли по ткани, но левая висела мёртво, и эта асимметрия говорила хирургу больше, чем любой томограф.
Глеб Тарасов опустился на колено, аккуратно уложил голову Ильи на свёрнутый халат и повернул её набок, чтобы освободить дыхательные пути, базовый рефлекс, вбитый в руки годами дежурств в приёмном покое.