— У вас есть хоть какие-то идеи, — спросил он, и это был не вопрос, а констатация, — с чем мы столкнулись?
Я медленно закрыл папку. Положил на колени. Провёл ладонью по картонной обложке — машинальный жест, дающий мозгу лишнюю секунду на формулировку.
Лицо моё стало непроницаемым. Я чувствовал это сам — как затвердевает маска, как уходит из глаз всё лишнее, оставляя только жёсткий, сфокусированный луч, направленный сквозь стены этой ординаторской, сквозь ночь за окном, сквозь триста километров мартовской трассы — туда, где стоял мой центр, моя лаборатория, моя команда.
— Да, — сказал я. — Есть одна.
Я посмотрел главврачу в глаза.
— Мне нужна моя команда.
Глава 3
Муром
Ординаторская Диагностического центра в Муроме выглядела так, как выглядят все ординаторские мира в одиннадцать вечера: тусклый свет, запах остывшего чая и тела людей, отработавших смену и ещё не нашедших в себе сил уйти домой.
Захар Петрович Коровин сидел в своём любимом углу у подоконника, где батарея грела спину ровным, надёжным теплом. На коленях у него лежала потрёпанная газета с кроссвордом, заполненным наполовину шариковой ручкой, наполовину карандашом, а в правой руке он держал кружку с чаем, от которого давно перестал подниматься пар.
Коровин не торопился. За тридцать лет в медицине старший фельдшер научился ценить такие минуты, когда можно просто сидеть, просто дышать и не думать о том, что следующий вызов может прилететь через секунду.
На диване напротив Семён Величко заполнял истории болезней. Точнее, пытался заполнять — ручка двигалась по бумаге рывками, останавливалась, снова двигалась, и по лицу молодого ординатора было видно, что мысли его находятся где-то далеко от граф и формуляров. Он зевнул, прикрыв рот ладонью, и потёр переносицу большим и указательным пальцами.
— Семён, ты уже третий раз в графе «диагноз» пишешь «назначения», — заметил Коровин, не отрывая глаз от кроссворда. — Либо дописывай нормально, либо иди спать. Утром перепишешь.
Семён моргнул, посмотрел на лист и тихо чертыхнулся.
— Захар Петрович, у меня ощущение, что буквы расплываются.
— Это не ощущение, это состояние, — философски ответил Коровин и отхлебнул холодный чай, даже не поморщившись. — Называется «конец двенадцатичасовой смены». Лечится горизонтальным положением и отсутствием раздражителей.
Елена Ордынская сидела в другом углу, поджав ноги и обхватив руками колени. Маленькая, тихая, в мешковатом хирургическом костюме, из которого торчали тонкие запястья, она листала что-то на планшете, и голубоватый свет экрана подсвечивал её лицо снизу, делая и без того бледную кожу совсем фарфоровой.