Я взял папку. Раскрыл.

Первый лист — токсикологический скрининг. Глаза привычно скользнули по строчкам, выхватывая цифры и маркеры, как Сонар выхватывает патологию из фонового шума здоровых тканей.

— Токсикология — ноль, — продолжал главврач, глядя на меня поверх папки. — Тяжёлые металлы — отрицательно. Фосфорорганика — отрицательно. Синтетические наркотики — отрицательно. Барбитураты — отрицательно. Опиаты, бензодиазепины, трициклики — по нулям. Кровь чистая, как слеза младенца. Но при этом лейкоциты скачут до небес, как при сепсисе, а мазки…

Он поджал губы.

— Посмотрите сами. Моя лаборатория разводит руками.

Я перевернул страницу. Биохимия. Лейкоциты — двадцать две тысячи. Выброс, характерный для массивного воспалительного ответа или тяжелейшего стресса. С-реактивный белок — в шесть раз выше нормы. КФК — креатинкиназа — улетела в космос, мышцы разрушаются от судорог. А лактат зашкаливает так, словно ткани задыхаются без кислорода. Почки пока держат, но это вопрос времени.

Следующая страница. Мазки.

Я смотрел на результаты и чувствовал, как внутри разгорается знакомое холодное жжение — диагностический голод, просыпавшийся каждый раз, когда клиническая задача оказывалась сложнее, чем казалось на первый взгляд.

Токсикология чистая. Это означало одно из двух: либо яд распадается мгновенно, не оставляя следов в крови, — период полураспада минуты, может секунды, — либо это вещество, которое стандартные химические маркеры просто не определяют. Для обычной районной лаборатории оба варианта выглядели одинаково: пустая графа напротив слова «результат».

Но организм-то реагировал. Тотальный вазоспазм — чернеющие пальцы матери невесты. Удар по центральной нервной системе — мидриаз, формикационный бред, «жуки под кожей» у Витька. Поражение ЖКТ — рвота у подростка. Угнетение дыхательного центра — ступор у четвёртой пациентки. И всё это от одного источника, с одного стола, через одну еду. Скорость реакции — минуты даже, не часы. Концентрированная вытяжка, ударная доза, разовое воздействие.

Яд, отсутствующий в крови. Но убивающий так, словно он там есть.

Я не знал диагноз. Честно, прямо, без самообмана — не знал.

Ни один токсин из моей энциклопедии двух миров не давал такую картину. Но контуры проступали, как проступает опухоль на МРТ после введения контраста: ещё не форма, ещё не название, но уже — направление.

И для того чтобы пройти по этому направлению до конца, мне нужны были люди, инструменты и база, которых в Петушинской ЦРБ не существовало.

Мне нужен был Муром.

Главврач внимательно следил за моим лицом. Он читал меня, как читают ЭКГ: по мельчайшим изменениям, микромимике и движению зрачков. Мастер-целитель с тридцатилетним стажем — он видел, как менялось выражение, как лоб разглаживался от растерянности к сосредоточенности, и как в глазах вспыхивало то, что опытные диагносты называют «инсайтом»: не ответ, но направление к ответу.