Никакого колебания и тени сомнения у меня не возникло. Ответ сидел внутри давно, ещё до этого зала, до подачи заявления и до покупки кольца в бархатной коробочке. Он сидел с того момента, когда на трассе под Петушками Ника перехватила руль скорой и увезла умирающего ребёнка, и я посмотрел ей вслед и понял: «Вот эта».
— Да, — сказал я.
Регистратор кивнула и повернулась к Веронике.
— Согласны ли вы, Вероника Сергеевна Орлова, взять в мужья Илью Григорьевича Разумовского?
В зале повисла тишина.
Я повернулся к Нике с тёплой, привычной, улыбкой. Я ведь знал ответ заранее.
Ника смотрела на регистратора. Брови её чуть сдвинулись к переносице. Фирменный жест Вероники Орловой, появлявшийся в единственном случае: когда она принимала сложное, тяжелое решение, от которого зависит жизнь.
Секунда прошла, за ней вторая. В зале повисла тишина. Мендельсон молчал, гости молчали, регистратор держала профессиональную паузу, и только в глазах её мелькнула тень.
Улыбка на моём лице замёрзла, зафиксированная мышечным усилием в том положении, в котором её застало происходящее, потому что лицевые мышцы получили от мозга два противоречивых сигнала: «улыбайся, всё нормально» и «что происходит?».
Ника повернула голову и перевела взгляд с регистратора на меня.
Огромные, ясные, абсолютно трезвые тёмно-карие глаза смотрели на меня прямо, и в них не угадывалось ни тени испуга или сомнения. Стояло там что-то другое, чего я не мог прочитать, расшифровать и диагностировать никаким Сонаром, потому что Сонар молчал, а собственный мозг отказывался обрабатывать информацию.
Она посмотрела мне прямо в глаза.
И громко, чётко, на весь зал произнесла:
— Нет.
Глава 21
Зал ЗАГСа застыл. Бордовая ковровая дорожка вела от дверей к подиуму регистраторши. По обе стороны дорожки выстроились ряды стульев и на этих стульях сидели наши.
Вся команда. Полный зал.
И все они в одну секунду перестали дышать.
Регистраторша открыла рот. Так и осталась стоять с открытым ртом, глядя на нас поверх раскрытой папки. Глаза её округлились, верхняя губа мелко задрожала.
Артём уронил челюсть. Букет лилий в его руках наклонился, и одна белая лилия выскользнула из обвязки и легла на колени соседки.
Мозг мой выдал ошибку.
Буквально. Сонар отсутствовал уже две недели, я привык к этой пустоте и научился жить без неё. Но сейчас исчезла и вторая опора, обычная, человеческая способность понимать происходящее. Я смотрел на Веронику, на её глаза с длинными ресницами, на её свадебное платье. И не понимал ничего.
«Нет».
Что значит «нет»?
Что-то случилось. Что-то, чего я не увидел. Что-то прошло мимо меня, пока я стоял здесь и считал её пульс по жилке на шее (девяносто два удара в минуту, нормальная свадебная тахикардия, ничего критического). Что-то ментальное? Кто-то добрался до неё?