Горло пересохло.

Язык прилип к нёбу. Я чувствовал, как пальцы Ники в моих ладонях стали чуть теплее. Она держала меня крепко, не отпуская. Это было важно. За этот факт я ухватился, словно за поручень в накренившемся вагоне. Она держит. Она здесь. Значит, не проклятие. Не контроль. Значит…

— Ника, — сказал я, и собственный голос прозвучал чужим, хрипловатым. — Что не так? Что случилось? Что-то с…

И в эту секунду брови её разгладились.

Я увидел это очень отчётливо. Сначала линия бровей сведённая в жёсткую решимость, расслабилась. Потом дрогнул уголок губ. Потом второй. И на ее лице, поверх слёз, которые стояли в глазах, проступила улыбка. Та самая, тёплая улыбка, какую я знал лучше собственного сердцебиения.

Воздух вернулся в лёгкие, словно кто-то отпустил руку, державшую меня за горло. Я моргнул. Ника сжала мои ладони сильнее.

— Я не согласна, Илья Разумовский, — сказала она громко.

Голос её зазвенел на весь зал. И в этом голосе уже не было ничего страшного. В нём звучал металл, но дружелюбный, тот самый, которым она командовала молодыми санитарами в приёмнике.

— Я возьму тебя в мужья только при одном условии, — Ника медленно и торжественно обвела глазами зал, чтобы каждый успел проследить её взгляд и понять: это не нам с ней разговор, это всем. — Ты пообещаешь мне, что перестанешь пытаться умереть на каждой смене.

Секундная пауза. Я услышал, как кто-то справа судорожно втянула воздух. Кажется, Кристина.

— Ты пообещаешь, что не будешь работать по выходным, — Ника снова посмотрела мне в глаза. Взгляд её блестел, и я видел, как по нижнему веку дрожит непролившаяся слеза. — Что ты начнёшь спать. По-человечески, ночью, в кровати, рядом со мной. Что начнёшь есть нормально, а не питаться сухариками между обходами. Что начнёшь беречь себя, Илюша. Потому что мне нужен живой муж. Целый, дышащий, возвращающийся домой каждый вечер. А памятник у входа в больницу мне не нужен.

Зал выдохнул.

Где-то сзади нервно хохотнул Артём коротким, мальчишеским смешком, тут же оборвавшимся. Муравьёв кашлянул в кулак, прикрывая то ли смех, то ли облегчение. Регистраторша медленно закрыла рот и снова открыла, попыталась что-то сказать, но передумала.

Я перевёл дыхание.

Кровь горячей волной возвращалась к лицу, я чувствовал, как горят щёки. И вместе с кровью возвращалась способность соображать. Это была шутка. Очень страшная, и в её стиле. Ника по-другому не умела.

— Ника, — начал я, чувствуя, как в груди разливается одновременно тёплое и горячее, — я обещаю…

Но Вероника сделала ещё один шаг ко мне.

И вот тут изменилось всё.