Платье зашуршало о мой пиджак. Ника прижалась щекой к моему плечу. Я обнял её, чувствуя её тонкие, дрожащие плечи. Наклонился и поцеловал. Сначала в висок, потом в скулу и в губы. Поцеловал коротко, не публично. Публичного поцелуя ещё ждали, его регистраторша должна была разрешить. Но этот был мой.

— Я обещаю, Ника, — сказал я.

Голос мой звучал хрипло. Я прокашлялся.

— Я обещаю. Я буду дома каждые выходные. Я буду спать ночью. Я буду есть нормально и буду беречь себя.

Я выпрямился, посмотрел ей в глаза. Илья Разумовский всегда оставался собой. Даже под венцом, даже услышав слова «ты станешь папой».

— Обещаю. Только если не будет острой необходимости. И экстренных пациентов.

Зал негромко рассмеялся.

Знакомый, тёплый смех. Кобрук покачала головой. Шаповалов фыркнул в платок. Тарасов громко произнёс: «Ну а как иначе, шеф!», и Зиновьева тихо его одёрнула.

Ника засмеялась сквозь слёзы. Ее лицо, до этого напряжённое, расцвело. Она снова подняла руку к моей щеке, погладила, и в глазах её плясали эти самые искорки, ради которых я когда-то в первый раз и пропал.

— Разумовский, — сказала она, качая головой, — ты неисправим.

Регистраторша вдруг опомнилась.

Она сделала маленький судорожный вдох, поправила перевязь через плечо, пробежалась глазами по бумагам в поисках нужной строки. И торопливо заговорила, будто боялась, что зал снова скатится в очередной немедицинский кризис:

— Властью, данной мне Российской империей и Муромским управлением записи актов гражданского состояния, объявляю вас мужем и женой! Распишитесь, пожалуйста, в книге актов гражданского состояния, господин Разумовский, госпожа Орлова, теперь Разумовская…

Заиграл Мендельсон.

Звукорежиссёр прибавил громкости на таком радостном моменте. Хрустальные подвески люстры мелко завибрировали. Я взял Никину руку, мы расписались в книге. Её рука дрожала чуть меньше моей. А зал уже хлопал, кричал, кто-то свистел, и регистраторша, окончательно махнув рукой на регламент, улыбалась нам со своего подиума с искренним облегчением.

Мы шли по бордовой дорожке к выходу.

Ника прижималась ко мне, я держал её за талию. С двух сторон стояла наша команда. Все встали разом, единым движением, и хлопали. Шаповалов хлопал основательно, Кобрук мелко, изящно, по-женски. Тарасов колотил так, что у Зиновьевой рядом подпрыгивали серёжки в ушах.

Двери зала бракосочетаний распахнулись перед нами.

И мы вышли в холл.

Я переступил порог и зажмурился. Холл ЗАГСа с высоким потолком и большими окнами на улицу, после полумрака зала ударил мне в глаза светом. За окнами сияло апрельское солнце, плиточный пол блестел свежевымытыми разводами. Гости высыпали следом, заполнили всё пространство.