Я лекарь. И без магии лекар.
Кулак сжался сам. Правый, привычный жест. Тот, который я делал в ординаторской после каждого раскрытого диагноза, после каждого сложного случая, разгаданного по крупицам.
Лицо озарилось торжествующей, неудержимой улыбкой.
— Да! — сказал я негромко, но с чувством. — Я так и знал!
Звон.
Лопатка ударилась о край сковородки и отскочила на плиту. Мгновенная, абсолютная тишина залила кухню, в которой слышно было только шкварчание мяса и тиканье часов на стене.
Я замер.
Медленно поднял глаза.
Вероника стояла у плиты. Она не кричала. Она очень медленно вытерла руки о перекинутое через плечо полотенце. Повернулась ко мне. Всем корпусом, всей той опасной, сдержанной грацией старшего фельдшера, поймавшего пациента на побеге из палаты.
Её взгляд… В этом взгляде было всё. Восхищение, усталость и пугающая проницательность, человека умеющего читать ложь на расстоянии трёх метров.
Она прищурилась. Сделала шаг к столу. И очень тихо, раздельно, чеканя каждый слог, произнесла:
— Ты сейчас диагноз поставил, да, Разумовский? По эс-эм-эс?
Глава 17
Мясо на сковороде шкварчало.
Тишина на кухне была такой, что каждая капля жира, звучала как пистолетный выстрел.
Вероника стояла у стола.
Она не кричала. В том-то и был ужас. Ника кричала, когда я оставлял мокрое полотенце на кровати, когда я забывал купить молоко. Она кричала, когда Морковка в третий раз за неделю раздирала обивку дивана.
Но когда дело касалось по-настоящему серьёзных вещей, Вероника Орлова замолкала. И от этого молчания хотелось вжаться в стену.
Брошенная и забытая лопатка лежала на плите. Ее лицо было освещено тёплым светом лампы над плитой, и от этого тени под глазами казались глубже, а скулы, острее.
Я попытался улыбнуться. Привычный рефлекс: когда не знаешь, что делать, улыбнись. Работает со всеми, но не с Вероникой Орловой.
— Ник, ну показалось… — начал я и тут же осёкся, потому что она подняла руку.
Ладонь раскрытая, пальцы вытянуты. Жест, означающий «стоп», «молчи» и «ещё одно слово — и я за себя не ручаюсь» одновременно. Я этот жест знал наизусть. На мне этот жест применялся впервые, и по позвоночнику пробежал холодок.
— Илья, — произнесла она тихо, раздельно, и каждый слог прозвучал ударом. — Я не шучу.
Она сделала шаг к столу.
— Если ты сейчас же не выключишь телефон, — голос её упал до шёпота, — я разобью его об стену. Ты должен восстанавливаться. Ты обещал мне, Илья.
Полотенце мягко и бесшумно соскользнуло с её плеча и упало на стол. Она не стала его поднимать. Стояла, сжав губы в тонкую полоску, и смотрела на меня без ярости.