В них было кое-что похуже.

Страх потери. От такого не спасают ни слова, ни доводы рассудка. Она две недели назад стояла у моей койки и смотрела на прямую линию кардиомонитора. И теперь, на этой кухне, среди запаха жарящегося мяса и домашнего уюта, этот невидимый страх стоял между нами.

Я опустил голову.

Мои руки лежали на столешнице, и я видел, как пальцы сами сжимаются в кулаки. Костяшки побелели. Обычная ироничная броня, она вдруг стала хрупкой и тонкой. Потрескалась, и сквозь трещины полезло всё, что я заталкивал внутрь себя последние две недели.

— Ника, — сказал я, голос мой хрипнул и прозвучал незнакомо. — Мне надо тебе кое-что сказать.

Она замерла. Почувствовала перемену мгновенно. Я поднял на неё глаза. И сказал то, что не говорил никому. То, что прятал от команды, от Фырка и от самого себя.

— Сонара нет, Ника. Он исчез.

Слова вышли тихо, почти хрипом. Повисли в воздухе, и в кухне сделалось так тихо, что слышно было, как в соседней комнате на табуретке шевельнулась Морковка.

— Что? — переспросила Ника, и лицо её изменилось. Фельдшерская маска слетела, под ней проступило что-то незащищённое и открытое.

— После ледника, — продолжил я, глядя на свои сжатые кулаки, потому что смотреть ей в глаза было физически больно. — После того, как команда выжгла яд и лёд из моих нейронов. Нейронная сеть, через которую работал Сонар, вся эта тонкая надстройка, позволявшая мне сканировать тела и видеть патологии… она перегорела. Сожжённая ядом, уничтоженная тем самым огнём, который меня спас.

Я помолчал. Горло саднило, то ли от хрипоты, то ли от того, что слова, запертые внутри две недели, царапали по стенкам на выходе.

— Ника, я пробовал включить его каждое утро. Каждое утро с того дня, как меня перевели из реанимации. Сажусь на кровать, закрываю глаза и тянусь к привычному каналу.

Я разжал кулаки. Посмотрел на свои ладони, они были обычные, с чуть заметным тремором усталости в кончиках пальцев.

— Тишина, Ника. Пустота. Чёрный экран. Каждое утро один и тот же результат. Я ослеп.

Вероника молчала.

Секунду, другую, третью.

Я считал эти секунды ударами собственного сердца. Пульс нормальный, давление в порядке, сатурация сто процентов. Физически со мной всё было в норме. Просто мастер-целитель Разумовский, тот самый, за которым Серебряный летал из столицы и к которому Грач покидал свою берлогу, — этот мастер-целитель лишился главного инструмента и стал обычным врачом.

Ника обошла стол.

Она медленно, не отрывая от меня взгляда остановилась передо мной. И сделала то, чего я не ожидал — опустилась на корточки.