Я боялся, что эта тьма окажется последней. Что я не вернусь. И что Ника останется одна, с кольцом на пальце и прямой линией на мониторе.

— Ника, — сказал я, и голос мой зазвучал иначе, чем минуту назад. Тише и без хрипоты, — Дело не в Сонаре.

Я осторожно высвободил правую руку из её хватки. Поднял ладонь и коснулся её щеки. Кожа была тёплой и чуть шероховатой от усталости.

— Я испугался не потерять дар, — произнёс я, глядя ей прямо в глаза. — Я испугался потерять тебя.

Ника не ответила. Губы её дрогнули. Она крепко зажмурилась, и из-под сомкнутых ресниц выкатилась быстрая, горячая, одна-единственная слеза, скатившаяся по щеке и упавшая на мою ладонь.

Я мягко, за плечи поднял её с корточек, чувствуя, как напряжение уходит из её тела. Она вцепилась в мой свитер обеими руками, уткнулась лбом мне в грудь и глубоко задышала. Вероника Орлова никогда не плакала. Сейчас она просто держалась за меня так, словно земля уходила из-под ног.

Я обнял её. Прижал к себе и уткнулся губами в макушку.

— Я здесь, — сказал я ей в волосы. — Никуда не денусь. Слышишь?

Она подняла лицо. Влажные глаза, покрасневший нос, припухшие губы. Красивая, без софитов и ретуши. Живая, настоящая и моя.

Поцелуй вышел солёным от её слезы. Горячим, долгим, стирающим все слова, стуком двух сердец, бьющихся в унисон.

На плите догорало мясо. Морковка в соседней комнате недовольно мяукнула, почуяв запах горелого. За окном над Окой медленно гасли последние полосы закатного света.

Нам было плевать.

* * *

Неделю спустя я стоял в знакомом обшарпанном коридоре хирургического отделения Муромской городской больницы и думал о том, что линолеум здесь не меняли, вероятно, со времён императора Павла.

Те же стены цвета усталого абрикоса, с разводами от протечек под потолком. Тот же запах: хлорка, йод, подгоревшая каша из столовой и глубинный, неистребимый дух провинциальной медицины, въевшийся в каждую трещину. Запах, от которого у меня до сих пор рефлекторно подтягивались плечи и выпрямлялась спина.

Я был в гражданском: джинсы, серый свитер, ботинки вместо бахил. Без халата, без пропуска на шнурке и хирургического костюма. Обычный человек, забредший в коридор отделения в неурочный час.

Ника устроила мне тотальную блокаду. С применением всех доступных средств.

На следующий день после нашего разговора на кухне она встала в семь утра, оделась, поцеловала меня в лоб и уехала прямиком в Диагностический центр. Я узнал об этом позже, когда позвонил вечером Коровин, и виноватым голосом сообщил, что «Вероника Сергеевна провела с нами воспитательную беседу, и, Илья Григорьевич, я бы на вашем месте пока воздержался от звонков и переписок, потому что нам, честно говоря, тоже немного страшно».