Картина, восстановленная по обрывкам информации, выглядела так: Ника приехала в Центр в половине девятого, вошла в ординаторскую и закрыла за собой дверь. Что именно происходило за этой дверью в течение следующих сорока минут, мне не рассказали. Коровин отвечал уклончиво.

Тарасов, когда я дозвонился до него через три дня, произнёс только: «Шеф, твоя женщина — стихийное бедствие. Я бывало двое суток не спал, резал анастомоз и не дрогнул, а тут сидел и потел». Зиновьева не ответила на звонок вообще. Величко тоже. Ордынской даже звонить не стал.

Результат: мне перестали писать.

Вообще.

Даже мемы перестали скидывать. Семён, раньше присылавший по три сообщения в день с вопросами из учебника, замолчал. Ордынская, и без того не отличавшаяся разговорчивостью, растворилась в информационном вакууме. Коровин звонил раз в два дня, справлялся о здоровье, желал спокойной ночи и вешал трубку с поспешностью человека, выполняющего приказ.

Полная информационная блокада. Карантин. Санитарный кордон вокруг мастера-целителя Разумовского, установленный его собственной невестой.

Первые три дня я держался. Читал книги. Гулял по набережной. Смотрел телевизор. Оказалось, в этом мире есть передача про ремонт квартир, невыносимая в обоих мирах одинаково.

На четвертый день стены нового дома начали сжиматься. На пятый я обнаружил себя стоящим у окна кухни и пересчитывающим проходящие по Оке баржи. На шестой чуть не полез в интернет искать медицинские форумы, но вовремя остановился. Ника проверяла историю браузера.

На седьмой день я не выдержал.

Дождался, пока Ника уедет на смену, оделся и вышел из дома, завел машину. И через двадцать минут стоял у знакомого крыльца Муромской городской больницы.

Не в Диагностическом центре, Ника контролировала его намертво. В старой хирургии, где всё начиналось. Где Шаповалов гонял меня по палатам, где Артём травил анекдоты между наркозами, а Кристина роняла ручки и краснела при каждом моём появлении.

Родные стены, в которых даже линолеум пах… ностальгией.

Медсестринский пост располагался на повороте коридора, у стеклянной перегородки, отделявшей отделение от лестничной клетки. За стойкой, заваленной папками и историями болезней, сидела Кристина.

Она изменилась. Волосы, раньше свободно падавшие на плечи, были собраны в аккуратный пучок. Медицинская шапочка сидела ровно, халат застёгнут до горла, и на ее лице было выражение сосредоточенной деловитости, какого я за ней раньше не замечал. Артём на неё хорошо влиял. Из вечно смущённой девочки с круглыми глазами она превращалась в профессионала.