Взяла мои руки в свои. Её ладони были горячими от плиты, с тонким запахом специй и растительного масла. Она сжала мои пальцы крепко, не как жена, утешающая мужа. Как фельдшер, фиксирующая пациента.

— Разумовский, — произнесла она, и в голосе её зазвенела сталь. — Ты идиот.

Я моргнул.

— Твой Сонар — это фонарик, Илья. Яркий, впечатляющий фонарик. Но думал всегда ты. Твоя голова, твои знания, твой опыт. Фонарик подсвечивал, а диагноз ставил ты. Разницу чувствуешь?

Она резко и требовательно встряхнула мои руки.

— Ты вытаскивал людей с того света, когда на тебе висели блокирующие браслеты, забыл? Ты оперировал бабку Захарову без единой капли Искры. Ты только что, — она мотнула головой в сторону телефона, — по переписке, поставил диагноз, который вся твоя бригада не поставила бы за неделю. Без Сонара, Илья. Без магии. Одними только мозгами.

Совсем чуть-чуть, на полтона её голос дрогнул. Я уловил это мгновенно, словно Сонар вернулся на секунду.

— Ты и без Искры гениальнее их всех.

Я смотрел на неё.

Сверху вниз, потому что она была на корточках, а я сидел на стуле, и наши лица оказались почти вровень. Волосы её выбились из хвоста и падали на лоб. Глаза блестели то ли от злости, то ли от слёз. Ее горячие и крепкие руки, держали мои пальцы так, словно боялись, что я упаду.

Внутри у меня, медленно, со скрипом и болью что-то сдвинулось. Пазл, который две недели не складывался, вдруг щёлкнул на место.

Почему я так паникую? Почему так отчаянно цепляюсь за Сонар, за этот дар, за способность видеть невидимое? Магия тут ни при чём. И диагностика ни при чём, и профессиональный статус. Причина лежала глубже, там, куда я две недели боялся заглядывать.

Я впервые по-настоящему испугался смерти.

В прошлой жизни мне было море по колено. Умереть, ну, умереть. Кому от этого хуже? Студенты найдут другого наставника, пациенты, другого хирурга. Мир не покачнётся.

А здесь, когда яд парализовал мозг и ментальный ледник сковал Искру, когда я лежал в абсолютной темноте, лишённый зрения и слуха, запертый внутри собственного тела, я думал не о медицине. Сонар, пациенты, карьера, всё это отступило куда-то на задний план и растворилось в темноте.

Я думал о Нике, стоящей где-то рядом, до которой невозможно дотянуться. О молчащем Фырке и о том, жив ли он. О команде за стеной, моих людях, которых я собрал и обучил, сражающихся за мою жизнь, пока я лежу бревном и ничем не способен помочь.

О том, как невыносимо страшно терять всё это. Всех этих людей. Этот новый мир, ставший домом. Эту женщину, ставшую смыслом.

Вот чего я боялся.