— Ты взял? — Ника обернулась.

— Да, конечно. Спагетти.

Ника посмотрела в тележку. Потянулась. Достала пачку. Повертела перед глазами.

— Илья. Это яичная лапша быстрого приготовления.

Она посмотрела на меня. Потом на пачку и снова на меня.

— Ты вообще здесь? Какой-то бледный. Давление?

— Да, — сказал я, хватаясь за спасительную соломинку. — Немного голова кружится от света. Пойдём к кассе, милая.

Ника нахмурилась, но ничего не сказала. Убрала лапшу обратно на полку, взяла правильную пасту и двинулась к кассам. Я покатил тележку следом, сжимая телефон в кармане так, что побелели костяшки.

Только бы Захар Петрович выстоял. Глеб в ярости может и старика сдвинуть.

Вечер.

На кухне нового дома горел тёплый свет настольной лампы, стоявшей на подоконнике (люстру ещё не повесили). Запах жарящегося мяса плыл от плиты, Ника резала салат на разделочной доске, и шкварчащая сковорода выстреливала масляными каплями, от которых свернувшаяся на табуретке у стены Морковка, недовольно дёргала ухом.

Уютная, домашняя идиллия, о которой мы мечтали. Новый дом, новая кухня, ужин вдвоём, и за окном в сумерках Ока.

Я сидел за кухонным столом и чистил картошку. Медленно, сосредоточенно, снимая длинную, ровную ленту кожуры. Потому что чистка картошки требовала ровно столько внимания, чтобы выглядеть занятым, и настолько мало, чтобы думать о другом.

Тест с баночкой на подоконнике требовал времени. Порфобилиноген окисляется медленно. Сначала моча слегка розовеет, потом темнеет до красно-коричневого, потом до густого, почти чёрного цвета крепкого портвейна. Если концентрация достаточно высока. Если это действительно порфирия. Если я не ошибся.

А если ошибся?

Мысль ударила под дых. Нож замер на середине картофелины.

Что если это атипичный аппендицит? Ретроцекальное расположение, при котором отросток спрятан за слепой кишкой и не виден на УЗИ. Лейкоциты при ретроцекальном аппендиците могут оставаться нормальными в первые часы, и температура тоже может не подняться, если воспаление ограничено. И пока я тут играю в Шерлока Холмса по телефону, у девчонки в животе зреет перфорация, и гной начинает растекаться по брюшной полости. Каждая потерянная минута приближает её к сепсису.

Эх если бы я был там. Да еще с Сонаром.

Одно касание и я увидел бы всё. Аппендикс, его расположение, степень воспаления, наличие гноя. Тридцать секунд и диагноз на ладони. А вместо этого, двенадцать минут ожидания, баночка на подоконнике и молитва, чтобы моча потемнела.

Отсутствие Сонара делало меня уязвимым. Обычным врачом, ставящим диагноз по косвенным признакам, по анализам, по симптомам. Так, как ставят диагнозы миллионы врачей во всём мире. Но я привык к большему. Привык видеть. И слепота жгла.