— Ещё раз! — Тарасов уже вернул ладони на грудину. — Семён, заряжай на триста! Саша, адреналин в вену!

Он начал новый цикл массажа, и в голосе его впервые за все сутки, за всю эту проклятую двухдневную историю, прорвалась не хирургическая собранность, а что-то другое — сдавленное, хриплое:

— Давай же, Илья Григорьевич… давай, командир, давай, не смей… не смей, слышишь меня? Сердце, заработай! Заработай, чёрт тебя возьми!..

Семён, с мокрым от пота лицом, пересобирал электроды. Пальцы его, обычно точные, впервые за всю ординатуру мелко затряслись, как у студента на первом зачёте. Он стиснул зубы, выровнял хватку и крикнул:

— Триста джоулей, заряжаюсь!

Зиновьева уже была у подключичной вены. Игла вошла в катетер чисто, без второй попытки, шприц с адреналином опустел одним движением поршня.

— Адреналин введён! Глеб, тридцать секунд массажа и снова разряд!

— Пошёл! — Тарасов возобновил компрессии, и снова послышалось хлёсткое, размеренное, безжалостное: и-раз, и-два, и-три, и-четыре…

Изолиния на мониторе не дрогнула.

Ни на миллиметр.

Вероника стояла у стены и не могла оторвать взгляда от монитора.

Прямая линия.

Она видела прямые линии на мониторах сотни раз. На своих пациентах. На дедах с инфарктами, на бомжах с переохлаждением, на ДТП-шниках. Каждый раз сжималось что-то внутри, да, но это была чужая прямая линия. Скорбная, профессиональная, принимаемая как часть профессии.

Сейчас эта линия принадлежала Илье.

Её Илье.

Тому самому, который сутки назад надел ей кольцо с бриллиантом и произнёс, глядя прямо в глаза: «Вероника, выходи за меня». Тому самому, который утром этого бесконечного дня в кафе за соседним столом сказал: «Мы едем домой, и всё у нас будет хорошо». Тому самому, чья рука всего минуту назад лежала в её ладони, тёплая, тяжёлая, живая.

Тому, чьё сердце сейчас не билось. Её ноги сами оторвались от пола.

Вероника не принимала решения двигаться. Шагнула вперёд инстинктом фельдшера, увидевшего реанимацию: подать, подержать, сменить на компрессиях. Руки её потянулись к койке, лишь бы не стоять столбом, пока он умирает.

Сзади её перехватили.

Тяжёлые, широкие, мозолистые ладони обхватили сзади, зажали запястья как в тисках, и развернули спиной к собственной груди. Крепко. Намертво. Как держат буйных пациентов в приёмном покое, с той разницей, что эти руки не причиняли боли. Они просто не отпускали.

— Стой, Ника. Стой.

Низкий, хрипловатый, абсолютно спокойный голос Коровина в самом ухе.

Он вошёл в палату на звук тревоги. Быстро, не окликая, потому что старые фельдшеры по одному тону кардиомонитора понимают, что происходит, раньше, чем открывают дверь. Оценил ситуацию за долю секунды. Увидел Веронику, рванувшую к койке. И поступил так, как поступал тридцать лет у десятков реанимаций: встал позади родственника и перехватил.