Илья умирал. Прямо сейчас. В палате Петушинской районной больницы, в два часа ночи пятнадцатого марта. При всей лучшей диагностической команде Мурома, стоящей вокруг.
И медицина — та самая, которой он сам посвятил всю свою удивительную, невозможную жизнь, — ничего не могла сделать.
Нужно было чудо.
Не лекарство. Не разряд. Не манипуляция. Чудо.
А если нужно чудо, то в этом мире, в мире Российской Империи с её целителями и фамильярами, духами-хранителями и астральными меридианами.
Чудо имело адресата. Конкретного.
Крохотного, саркастичного, трёхсотлетнего.
И Вероника перестала вырываться.
Коровин за её спиной почувствовал изменение. Он ослабил хватку на полмиллиметра.
Вероника набрала воздуха в грудь.
Набрала, перед глубоким погружением так, что рёбра разошлись до боли, и диафрагма вжалась в подложечную область. Запрокинула голову. Посмотрела в белый потолок, в пятнах старой побелки, с желтоватым ореолом вокруг люминесцентного плафона.
И закричала.
Громко. Во весь голос. С такой силой, с какой она не кричала никогда в жизни, даже рожая бы не кричала, даже под пыткой.
— ФЫЫЫЫЫРК!!!
Голос её ударился о кафель, о бетон потолка, о стекло монитора, отразился и вернулся обратно в палату, усиленный, двойной, тройной.
— ФЫРК, ПОМОГИ!!! ФЫРК, СЛЫШИШЬ⁈ ФЫРК, ВЕРНИСЬ К НЕМУ, ФЫРК!!!
Крик сорвался на высокой ноте. Голос лопнул, как лопается натянутая струна, и последние слова вышли хриплым, жутким, ободранным воплем.
В палате замерло всё.
Тарасов остановил руки на грудине Ильи. Не сознательно, а инстинктивно: такой крик в медицинском учреждении останавливает любую деятельность, кроме той, которая идёт вопреки здравому смыслу.
Семён замер с утюжками в руках, нацеленными на Илью, и на лице его застыло выражение человека, получившего пощёчину от собственной мамы.
Зиновьева опустила ампулу амиодарона. Медленно повернулась к Веронике, и во взгляде её, обычно аналитическом и хладнокровном, стояло такое чистое недоумение, какого у Александры Зиновьевой не видели даже старые коллеги.
«Какой, простите, Фырк, — читалось в этом взгляде, — при клинической смерти пациента? Какой, к чёрту, ещё Фырк?»
Ордынская у стены расширила глаза, но другим способом. У неё в глазах не стояло недоумения. У неё стояло понимание. Биокинетик, работавший сутки с астральным полем Ильи, знала о Фырке ощущала нить привязки. Которых сейчас почему-то не было.
И Ордынская, расширив глаза, сделала шаг вперёд.
— Фырк, — произнесла она тоже, негромко, неуверенно, будто пробуя имя на вкус. — Фырк, отзовись ему. Он умирает.
Коровин за спиной Вероники выпрямился и тоже поднял голову и произнёс глухо, тяжело: