— Фырк.

Три голоса. Один крик, два шёпота. В палате Петушинской ЦРБ, в два часа ночи.

И ответ не заставил себя ждать.

Воздух над кроватью Ильи уплотнился. Резко, без предупреждения, в полуметре от неподвижного, бледного как мел лица Разумовского. Плотность в воздухе стала ощутима даже визуально. Плафон под потолком будто затянуло тонкой плёнкой, свет его зарябил, как рябит изображение в телевизоре при помехе.

Хлопок.

Громкий, хлёсткий, резкий — такой, какой бывает, когда лопается гигантская вакуумная лампа или когда воздух внезапно заполняет пустое пространство. Он ударил по ушам всех, кто находился в палате. Зазвенели в окнах стекла.

И вместе с хлопком полыхнула вспышка.

Синяя. Ярко-электрическая, пронзительно-холодная, какой не бывает ни у одной земной лампы. Астральное свечение, мгновенно затопившее палату, ударило по глазам всех, включая неодарённых. Тарасов зажмурился, Семён отшатнулся, прикрывая лицо утюжками дефибриллятора, Зиновьева прищурилась, опустив шприц.

Через секунду вспышка угасла.

И над грудью Ильи Разумовского, где десятью секундами ранее Тарасов качал массаж, — появилось нечто.

Крупный пепельно-серый бурундук. Вес, прикинул Тарасов профессиональным глазом, грамм двести. Плотное тельце, хвост пушистый, толстый. Но это был не обычный бурундук.

У бурундука были крылья.

Они раскрывались на спине широким, тяжёлым веером, мгновенно преображая силуэт зверька. Это были похожие на птичьи крылья с плотным, густым оперением. Маховые перья, длинные и упругие, имели тот же пепельно-серый оттенок, что и мех на спинке, но на свету они отливали холодным серебром. По их краям тянулся странный узор — тонкие, ломаные линии нежно-голубого цвета, напоминавшие изморозь на оконном стекле или трещины в глубине ледника.

От их мощного взмаха по палате пошёл резкий поток воздуха, шевельнувший края простыней и разметавший волосы Вероники. Когда крылья сложились, мягкий шорох перьев прозвучал в тишине как едва слышный шёпот.

Он отрывался от груди Ильи медленно, тяжело, словно только что вынырнул из-под воды и сейчас приходил в себя. Поднимался вверх, на уровень лиц опешивших хирургов, завис в метре над койкой на одном уровне с глазами Тарасова.

Огромные, чёрные, с золотистой радужкой глаза бурундука горели яростью и паникой одновременно.

Маленькие передние лапки сжимались в кулачки.

Пушистый хвост яростно хлестал по воздуху из стороны в сторону, с каждым взмахом рассекая воздух с отчётливым свистом.

Тарасов, всё ещё стояший рядом с койкой с занесёнными над грудью Ильи ладонями, смотрел на это существо не мигая, и на лице его не проступало ни единой эмоции. Только недоумение человека, у которого посреди сложной реанимации внутри его рабочего пространства материализовалась летающая белка.